Волны..

Дождь в Сервиле был единственным, что не старело. Он лил с того самого дня, как Чонгук приехал сюда восемь месяцев назад, и казалось, не собирался останавливаться. Город принял его равнодушно — ещё один изломанный человек среди тысяч таких же, ещё одна тень в лабиринте улиц, где штукатурка отваливалась пластами, обнажая кирпич цвета запёкшейся крови. Чонгук стоял на Железном мосту — местные называли его так, хотя официально он носил имя какого-то забытого мэра — и смотрел на реку Черна́я. Вода текла медленно, вязко, цвета машинного масла. Течение ленивое. Три секунды до касания воды. Может, четыре. Зависит от того, как оттолкнуться. Он думал об этом спокойно, как о расписании автобусов или цене на хлеб. Смерть была такой же обыденностью, как дождь. Сигарета догорала между пальцами. Он не чувствовал её тепла — руки онемели от холода час назад, но Чонгук продолжал стоять. Работа в порту заканчивалась в шесть, к семи он был в своей комнате на Заречной улице, к восьми — допивал первую бутылку дешёвого виски, а к девяти выходил сюда. На мост. Каждую ночь одно и то же. Ритуал. Мира права. Я никогда не был здесь. Жена — бывшая жена — ушла полгода назад. Села за кухонный стол, сложила руки (красивые руки, тонкие, она играла на пианино в детстве), и сказала: «Ты не здесь, Чон. Ты где-то там, за горизонтом, и я устала ждать, когда ты вернёшься». Она плакала. Чонгук молчал, потому что возразить было нечем. Он действительно был там — в песке, в дыму, в разорванном БТРе, где Тхэхен... Не думай. Не сейчас. Никогда. Но память — сука упёртая. Приходит, когда не зовут. Пятнадцать лет назад. База "Скорпион". Пустыня. Песок скрипел на зубах. Днём жара плавила асфальт на взлётной полосе, ночью холод пробирал до костей. Чонгук сидел у костра, чистил автомат — размеренные механические движения, не требующие мысли. Тхэхен сидел напротив, гитара на коленях. Пальцы скользили по струнам, выуживая мелодию из тишины. — Yesterday... all my troubles seemed so far away... — пел он низким голосом, и Чонгук смотрел на огонь, но видел только Тхэхена. Профиль, освещённый пламенем. Длинные ресницы отбрасывали тени на скулы. Адамово яблоко двигалось, когда он пел, и Чонгук сглатывал, чувствуя, как перехватывает горло. Не смотри. Отведи взгляд. Это неправильно. Но он смотрел. Как смотрел каждый вечер, каждую ночь, когда они сидели у костра или лежали в землянке, и дыхание Тхэхена было единственным звуком в темноте. — Чон, — позвал Тхэхен, не поднимая глаз от гитары. — Ты чего уставился? — Не уставился. Думаю. — О чём? О том, как твои губы двигаются, когда ты поёшь. О том, как я хочу коснуться их. О том, что если кто-то узнает, меня выгонят. Или хуже. — О доме, — соврал Чонгук. Тхэхен усмехнулся. Отложил гитару, встал, обошёл костёр. Сел рядом — близко, плечо к плечу. Тепло его тела обжигало сквозь форму. — Врёшь, — сказал Тхэхен тихо. — Ты никогда не думаешь о доме. Ты думаешь о том, что будет, когда мы вернёмся. Если вернёмся. Чонгук молчал. — Я написал новое, — продолжил Тхэхен, глядя в огонь. — Стихотворение. Хочешь услышать? — Давай. Голос Тхэхена был тихим, интимным: «Море внутри тебя. Я слышу, как оно бьётся о рёбра. Волны солёные, как пот после боя. Я хочу нырнуть в это море. Я хочу, чтобы ты позволил мне утонуть». Сердце Чонгука билось так громко, что казалось, Тхэхен должен был услышать. — Красиво, — выдавил он. — Это про тебя, — прошептал Тхэхен, и Чонгук почувствовал, как мир сужается до размера костра. — Всё, что я пишу... это всегда про тебя. Он повернулся, и их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Чонгук видел блики пламени в его глазах, видел, как дрожат губы. Тхэхен тянулся к нему, медленно, давая время отстраниться. Чонгук не отстранился. Губы коснулись — осторожно, как вопрос. Чонгук ответил, притянул Тхэхена ближе, зарылся пальцами в его волосы. Поцелуй был голодным, отчаянным, всем, что он прятал месяцами. Тхэхен застонал тихо, и этот звук... Взрыв разорвал ночь. Земля ушла из-под ног. Чонгук летел, а потом — удар, темнота, звон в ушах. Он лежал на песке, пытался встать, мир плыл. Дым. Крики. Запах горелой плоти и солярки. Тхэхен. Чонгук поднялся, побежал к БТРу. Машина горела. Кто-то орал: «Отойди, сейчас рванёт!» Но Чонгук не слышал. Он копал голыми руками, отбрасывал обломки, и пальцы кровоточили, но он продолжал, пока не увидел руку — в форме, со знакомым браслетом из чёрной нити. — Тэ! — кричал он, хотя горло разрывалось. — Тэ, держись! Осколок распорол ему лицо — от брови до скулы. Кровь залила глаз. Чонгук продолжал копать, пока другие не оттащили его силой. Тхэхена увезли на вертолёте. Чонгук стоял на песке, весь в крови, и смотрел, как машина исчезает за горизонтом. Командир положил руку на плечо: «Он не выживет, Чон». Настоящее. Мост. Шрам на глазу заныл — фантомная боль, которая приходила, когда память била особенно больно. Чонгук зажмурился, прижал ладонь к лицу. Дождь смешивался с чем-то солёным на губах. Я не плачу. Я просто промок насквозь. — Курить вредно, — сказал голос за спиной. Низкий, с той хрипотцой, которую невозможно спутать. Чонгук замер. Сердце пропустило удар, два, три. Галлюцинация. От усталости. От виски. От того, что я схожу с ума. — Чон, — повторил голос мягче. — Повернись. Он повернулся. Медленно. Боясь, что мираж растворится. Тхэхен стоял в двух метрах, под дождём, в чёрном плаще, мокрый, как и всё в этом городе. Волосы прилипли ко лбу. На лице — следы лет, которых не было в воспоминаниях Чонгука: морщинки у глаз, более жёсткая линия челюсти. Но глаза... глаза те же. — Ты не реален, — прохрипел Чонгук. — Вполне реален. — Тхэхен шагнул ближе. — И ты стоишь на мосту третью ночь подряд. Не думай, я не заметил. Чонгук молчал. Слова застряли где-то между лёгкими и горлом. — Что ты делаешь в Сервиле? — спросил Тхэхен. Голос без осуждения, просто вопрос. — Живу. — Слово вышло как издёвка. — Работаю в порту. Снимаю комнату. Пью по вечерам. Обычная жизнь. — И думаешь спрыгнуть, — закончил Тхэхен. Не вопрос — утверждение. Чонгук усмехнулся горько. — А тебе какое дело? Ты же мёртвый. Твоя мать написала... — Голос сорвался. — Она написала, что ты не хочешь меня видеть. Что просил забыть. Тхэхен застыл. Лицо стало белым. — Что, блять, ты сказал? — Не ори на меня. — Чонгук шагнул к нему, злость накрыла волной. — После того, как тебя комиссовали, я получил письмо. Твоя мать написала, что ты просил меня забыть. Что не хочешь видеть. Так что я забыл. Женился. Развёлся. Приехал сюда умирать. Всё по плану. — Я никогда этого не говорил, — прошептал Тхэхен. — Господи, Чон, я писал тебе. Каждую неделю. Десять писем. Ты не ответил ни на одно. Тишина. Дождь барабанил по металлу моста. — Я не получал писем, — выдавил Чонгук. Они смотрели друг на друга, и между ними рушилось пятнадцать лет лжи. — Моя мать, — выдохнул Тхэхен. Засмеялся — коротко, больно. — Она думала, что защищает меня. Нас. Думала, что так правильно. Вместо этого... — Уничтожила всё, — закончил Чонгук. Тхэхен шагнул. Ещё один. Теперь между ними — ничего. Только дождь. — Пятнадцать лет, — прошептал он. — Мы потеряли пятнадцать гребаных лет, Чон. — Я знаю. — Ты целовал меня. Тогда. У костра. Перед взрывом. — Я помню. — Ты помнишь, — повторил Тхэхен, и его рука легла на шею Чонгука, большой палец провёл по шраму. — Господи, ты помнишь, а я думал... я думал, ты забыл. Что для тебя это было ошибкой. Чонгук схватил его за воротник плаща, притянул. Их лбы соприкоснулись. — Это было единственным правильным, что я сделал в своей гребаной жизни, — прошептал он. — И каждую ночь после я проклинал себя за то, что не сказал тебе тогда... не сказал, что люблю. Тхэхен вздрогнул. Пальцы вцепились в шинель Чонгука. — Скажи сейчас, — выдохнул он. — Скажи, и я поверю, что ты реален. Что это не очередной сон. — Люблю тебя, идиот. — Голос Чонгука сорвался. — Люблю пятнадцать лет. Не переставал ни на день. Поцелуй был отчаянным. Губы Тхэхена — холодные, солёные от дождя, но отвечающие с той же яростью. Руки зарылись в мокрые волосы, притягивая ближе, будто боясь, что если отпустить — всё исчезнет. Чонгук целовал его, как тонущий хватается за воздух — жадно, грубо, со всем голодом, накопленным за годы. Когда оторвались, оба дышали тяжело. — Пойдём, — прошептал Тхэхен. — К чёрту этот мост. Пойдём ко мне. — Зачем? — Потому что я не дам тебе спрыгнуть. — Тхэхен взял его лицо в ладони. — И потому что мы потеряли пятнадцать лет. Я не собираюсь терять ещё один гребаный день. Чонгук закрыл глаза, прижался лбом к его лбу. — Я сломан, Тэ. Я... — Заткнись, — прошептал Тхэхен. — И просто пойдём. Они пошли. Дождь продолжал лить, но Чонгук больше не чувствовал холода.

***

Дорога до дома Тхэхена заняла двадцать минут пешком. Они шли молча, плечом к плечу, и Чонгук чувствовал тепло его тела сквозь мокрую одежду. Сервиль спал неспокойным сном — редкие окна светились жёлтым в серых фасадах, где-то лаяла собака, где-то хлопнула дверь. Улицы были пусты, только дождь да их шаги по мокрому асфальту. Тхэхен жил в старом доме на улице Каштановой — четырёхэтажное здание с облупившейся штукатуркой и арочными окнами. Подъезд пах сыростью и чем-то кислым. Они поднимались по лестнице, и Чонгук смотрел на спину Тхэхена, на то, как мокрый плащ облегал плечи, и не мог поверить, что это реально. Что Тхэхен жив. Что они идут вместе. — Четвёртый этаж, — сказал Тхэхен, оборачиваясь на площадке. — Лифт не работает лет пять. — Норм, — буркнул Чонгук. — Привык. Квартира была студией — одна большая комната с высокими потолками и огромным окном во всю стену. За окном — Сервиль, размытый дождём и огнями. Мебель минимальная: широкий диван у стены, низкий столик, стеллаж с книгами. На стенах — картины, абстракции в тёмных тонах, и несколько фотографий в чёрных рамках. Чонгук узнал одну — они двое, молодые, в форме, стоят у разбитого джипа и улыбаются. Когда это было? До взрыва. За неделю. Мы тогда думали, что бессмертны. — Раздевайся, — сказал Тхэхен, запирая дверь. — Я принесу полотенца. Чонгук стянул шинель, рубашку. Стоял в мокрых джинсах посреди чужой квартиры и чувствовал себя нелепо. Тхэхен вернулся с полотенцем, остановился, глядя на него. На шрамы — белые линии на торсе, плечах, животе. Карта войны, выжженная на коже. — Сколько операций? — спросил он тихо. — Три. Может, четыре. Не считал. Тхэхен шагнул ближе, коснулся пальцами шрама на плече — длинная рваная линия, идущая к ключице. — Этот — когда ты меня вытаскивал. — Голос дрогнул. — Я помню... помню, как сквозь дым слышал твой голос. Ты орал моё имя. Я хотел ответить, но не мог. Чонгук закрыл глаза. — Не надо об этом. — Надо. — Пальцы Тхэхена скользнули к шраму на глазу. — Этот — тоже из-за меня. Ты бы не полез, если бы... — Заткнись, — прервал Чонгук. Открыл глаза, схватил его запястье. — Я полез бы в любом случае. Для любого. Но для тебя — я бы копал голыми руками, пока кости не сломались. Понял? Тхэхен смотрел на него. Глаза блестели. — Я тоже копал, — прошептал он. — Потом. Когда вернулся после реабилитации. Копал могилу для нас. Для того, что было. Потому что думал, ты забыл. Чонгук притянул его, обнял — грубо, отчаянно. Тхэхен вздрогнул, уткнулся лицом в его плечо, и Чонгук чувствовал, как его тело дрожит. — Не забывал, — прошептал он в мокрые волосы. — Ни на секунду. Двенадцать лет назад. Военный госпиталь. Чонгук лежал на больничной койке, глаз заклеен повязкой, плечо в гипсе. Три недели после взрыва. Боль была постоянной, тупой, но Чонгук почти не замечал её. Он думал только об одном: Жив ли Тхэхен? Медсестра сказала, что не знает. Командир не отвечал на вопросы. Сослуживцы молчали, отводили взгляды. Письмо пришло на четвёртой неделе. Конверт с аккуратным почерком. Чонгук узнал руку матери Тхэхена — она однажды присылала ему открытку на Новый год, когда они служили. Он читал, и мир сужался. «Уважаемый господин Чон. Пишу вам по просьбе сына. Ким Тхэхен жив, но находится в тяжёлом состоянии. Он попросил меня передать: не приезжайте. Не ищите его. Он не хочет, чтобы вы видели его таким. Он просит вас жить дальше и забыть.» Чонгук читал эти строки снова и снова, пока буквы не расплылись. Забыть. Он хочет, чтобы я забыл. Он написал ответ той же ночью. Три страницы исписанные дрожащим почерком. Излил всё — страх, желание, любовь, которую прятал годами. «Я люблю тебя. Люблю с того дня, как увидел тебя первый раз на плацу. Не проси меня забыть. Я не смогу. Я приеду. Дождись меня.» Запечатал конверт. Положил под подушку. Наутро сжёг его в туалете. Если он не хочет меня видеть — значит, так правильно. Комиссовали через два месяца. Чонгук вернулся домой, и мир был чужим. Он пытался жить — работал на стройке, ходил в бары, пил до беспамятства. Встретил Миру через год. Она была красивой, живой, не задавала вопросов. Женился, потому что так надо. Потому что надо было хоть как-то жить. Но каждую ночь, засыпая рядом с ней, он думал о Тхэхене. О том, как его губы двигались, когда он пел. О поцелуе у костра. О том, что всё могло быть иначе. НАСТОЯЩЕЕ. Квартира Тхэхена. Они сидели на полу, спинами к дивану, бутылка виски между ними. За окном дождь продолжал лить. Тхэхен налил два стакана, протянул один Чонгуку. — Твоя мать написала мне, — сказал Чонгук, глядя в янтарную жидкость. — Что ты просил забыть. — Я никогда этого не говорил, — повторил Тхэхен. — Я писал тебе каждую неделю. Из госпиталя, потом из реабилитационного центра. Потом из дома. Писал год. Ты не ответил ни разу. Я думал... думал, ты встретил кого-то. Или просто не хочешь вспоминать. — Я не получал писем. — Знаю. Теперь знаю. — Тхэхен выпил залпом, поморщился. — Мама призналась год назад. Перед смертью. Сказала, что хотела защитить меня. Что служба нас сломала, а эти... чувства... только добьют. Она сжигала твои письма. Не отправляла мои. Чонгук молчал. Злость, которая горела пятнадцать лет, внезапно погасла. Осталась только усталость. — Она права, — сказал он тихо. — Служба нас сломала. Посмотри на меня, Тэ. Я — огрызок. Я пью, чтобы забыться. Стою на мостах и думаю спрыгнуть. Я... — Жив, — перебил Тхэхен. — Ты жив, Чон. И это единственное, что имеет значение. Он повернулся, взял лицо Чонгука в ладони. Большие пальцы провели по скулам. — Я видел тебя неделю назад. На мосту. Стоял, смотрел на тебя и не знал, подойти или нет. Боялся, что ты скажешь идти к чёрту. Что слишком поздно. — Никогда не поздно, — прошептал Чонгук. — Тогда не прыгай. — Тхэхен прижался лбом к его лбу. — Обещай, что не прыгнешь. Чонгук закрыл глаза. — Не могу обещать. — Тогда я буду ходить на мост каждую ночь. Стоять рядом. Пока ты не пообещаешь. — Это глупо. — Мне плевать. — Голос Тхэхена дрогнул. — Я потерял тебя раз. Не потеряю дважды. Чонгук открыл глаза. Смотрел в лицо, которое помнил наизусть. В глаза, которые видел в каждом сне. — Я люблю тебя, — сказал он. — Господи, Тэ, я так устал это прятать. Тхэхен целовал его. Медленно, нежно, совсем не так, как на мосту. Это был другой поцелуй — не отчаянный, а исследующий. Губы скользили, языки касались осторожно. Руки Тхэхена легли на его шею, пальцы зарылись в волосы. Чонгук притянул его ближе, на колени. Тхэхен сел верхом, обхватил ногами талию. Между ними не было ничего — только тонкая ткань одежды. Чонгук чувствовал тепло его тела, чувствовал, как учащается дыхание. — Чон, — выдохнул Тхэхен между поцелуями. — Если ты не хочешь... — Хочу, — прервал Чонгук. — Хотел пятнадцать лет. Хватит говорить. Он поднялся, держа Тхэхена на руках. Тот обнял его за шею, уткнулся лицом в плечо. Чонгук понёс его к дивану, уложил осторожно. ФЛЕШБЕК: Пятнадцать лет назад. После первого поцелуя. Взрыв прервал их. Но в те несколько секунд, пока губы касались губ, Чонгук чувствовал себя целым. Впервые за всё время службы — целым. Потом была кровь, дым, боль. Потом — госпиталь, письмо, отказ. Но он помнил вкус губ Тхэхена. Помнил, как тот застонал, когда Чонгук притянул его ближе. Помнил каждую деталь. И каждую ночь, лёжа рядом с Мирой, он возвращался к тому мгновению. НАСТОЯЩЕЕ. Диван. Чонгук раздевал Тхэхена медленно — стягивал футболку через голову, расстёгивал джинсы. Целовал каждый открытый участок кожи. Ключицы, грудь, живот. Тхэхен дрожал под прикосновениями, пальцы вцеплялись в волосы Чонгука. — Господи, Чон... — Тихо, — прошептал Чонгук, целуя бедро. — Дай мне... дай запомнить. Каждую деталь. Он касался губами шрамов на теле Тхэхена — белые линии, следы той же войны. На боку, на спине. Целовал каждый, будто извинялся за пятнадцать лет разлуки. Тхэхен притянул его за волосы, заставил подняться. Их губы встретились снова, и поцелуй был голодным. Руки стаскивали последнюю одежду, кожа прижималась к коже. — Я хочу тебя, — выдохнул Тхэхен. — Так долго хотел. Чонгук замер. — Ты уверен? — Я ждал пятнадцать лет. — Тхэхен обхватил его ногами, притянул ближе. — Конечно, я чертовски уверен. Они занимались любовью медленно, осторожно. Чонгук вошёл в него, и Тхэхен вздрогнул, вцепился ногтями в его спину. Боль смешивалась с удовольствием, прошлое с настоящим. Чонгук двигался медленно, целовал губы, шею, плечи. Тхэхен стонал тихо, произносил его имя как молитву. — Чон... Чон... не останавливайся... — Не остановлюсь, — прошептал он. — Никогда не остановлюсь. Когда оба кончили, Чонгук рухнул на Тхэхена, уткнулся лицом в его шею. Тхэхен гладил его по спине, по волосам, шептал что-то неразборчивое. — Останься, — прошептал он. — Не только сегодня. Останься совсем. Чонгук поднял голову, посмотрел в глаза, полные слёз. — У меня ничего нет, Тэ. Комната в хрущёвке, работа грузчика. Я... — Мне плевать, — перебил Тхэхен. — Останься. Мы начнём сначала. Вместе. Чонгук молчал. Потом кивнул. — Хорошо. Попробуем. УТРО. Чонгук проснулся от света. За окном небо было всё таким же серым, но дождь прекратился. Тхэхен спал рядом, лицо расслабленное, без той усталости, что была вчера. Чонгук смотрел на него и думал: Это реально. Он здесь. Мы здесь. Тхэхен открыл глаза, улыбнулся сонно. — Привет. — Привет, — ответил Чонгук. — Не пожалел? — О чём? — Что не спрыгнул. Что пришёл сюда. Чонгук притянул его ближе, поцеловал в макушку. — Нет. Не пожалел. Они лежали, слушая тишину. Где-то за окном проснулся Сервиль. Машины, голоса, лай собак. Жизнь продолжалась. — Я всё ещё сломан, — прошептал Чонгук. — Я всё ещё буду просыпаться ночами с криками. Буду пить. Буду... — Я знаю, — перебил Тхэхен. — Я тоже. Мы оба сломаны, Чон. Но может быть, вместе мы сможем склеить осколки. Чонгук усмехнулся. — Звучит как плохая поэзия. — Это и есть плохая поэзия. — Тхэхен засмеялся. — Я поэт. Забыл? Чонгук поцеловал его. Долго, медленно. — Не забыл. Никогда не забывал. За окном Сервиль просыпался. Мост всё ещё стоял над Чёрной рекой. Но Чонгук больше не чувствовал притяжения перил. Волны били. Но теперь он был не один.