Тыквенная История Императора

Осень в Царском Селе наступала с неизменным, строгим величием. Золото и багрянец парков сменялись графитовыми ветвями, а воздух, хрустально-чистый, пронизывал до самых костей, неся с собой ароматы опавшей листвы и неизбежных морозов. Для Николая Павловича, Императора Всероссийского, это время года обычно означало лишь усиление государственных забот, но в тот год, в преддверии негласного, полузапретного Дня Всех Святых, что-то изменилось. Проезжая мимо шумного крестьянского рынка, где среди ворохов капусты и мешков с картофелем, будто золотые солнышки, возвышались горы оранжевых тыкв, взгляд Императора внезапно задержался. Среди них, как древний, добродушный исполин, лежала одна — гигантская, безупречно круглая, цвета закатного неба, с глубокими бороздками, вырезанными самой природой. Она казалась не просто овощем, а порталом в иной, более простой и беззаботный мир. — Купить! — голос Николая, обычно твердый и не терпящий возражений, прозвучал на удивление мягко, почти мечтательно. Он указал пальцем на оранжевого великана. Александр Христофорович Бенкендорф, вечный, непоколебимый страж порядка и правая рука Императора, едва ли вздрогнул. — Ваше Величество? Тыква? Его безупречно выглаженный мундир, олицетворявший собой незыблемость иерархии, на секунду дрогнул. Он привык к любым приказам — от высылки поэтов до подавления бунтов — но тыква… Это было за гранью всего рационального. Николай Павлович, казалось, не заметил его озадаченности. Его взгляд был прикован к оранжевому гиганту. — День Всех Святых всё-таки… — объяснялся во внезапности покупки, — иностранная традиция, конечно, Александр Христофорович. Но что-то в этом есть… — он слегка склонил голову на бок, — нечто детское, забытое. Хочу украсить Дворец! — загорелся он, впившись довольным взором в графа. — Пусть будет… фонарь! Что думаешь? Император говорил тихо, с ноткой почти задумчивости, делясь сокровенной мыслью, которую не осмелился бы произнести перед кем-то другим. Бенкендорф почувствовал, как в груди что-то сжалось от странной, едва уловимой нежности. Эта внезапная потребность Императора в чем-то простом, почти наивном, раскрывала его с той стороны, которую Александр Христофорович видел крайне редко, но ценил превыше всего. — Как Вам будет угодно, Николай Павлович, — отчеканил шеф жандармов и последовал к прилавку.

***

В последующие дни дворцовые слуги были в полном замешательстве, а Бенкендорф — в состоянии, близком к тихому ступору. Император не просто купил тыкву! Он решил лично руководить процессом ее превращения в «Магический фонарь». — Александр Христофорович, — позвал Николай однажды вечером, когда тыкву доставили в одну из дальних, редко используемых комнат Дворца, дабы избежать лишних глаз. — Мне нужен верный помощник. Кто лучше тебя разбирается в тонкостях, в деталях? — он сверкнул глазами. — Ты — мой главный инспектор во всем! Бенкендорф поперхнулся воздухом. — Ваше Величество, боюсь, что я не владею искусством резьбы по овощам. Мои руки привычны к перу и сабле, но не к… — он осекся, пытаясь подобрать слов, — данным художественным изысканиям. Он представил себя, генерала и шефа жандармов, ковыряющимся в тыкве, и едва сдержал гримасу. Это было ниже его достоинства! И выглядело крайне нелепо… Николай Павлович лишь приподнял бровь, и в его глазах блеснул веселый огонек, редкий гость в их обычно мрачной глубине. — Именно поэтому, мой дорогой. Ты принесёшь порядок в этот хаос. Я буду направлять, а ты будешь исполнять. Кто, как не ты, способен привести в порядок даже самую буйную фантазию? Или, по крайней мере, проследить, чтобы она не вышла за дозволенные рамки, — Император успел подмигнуть и заявить об участии графа в этом процессе приказом. Бенкендорф вздохнул. Противоречить Его Величеству было бессмысленно. Он покорился, с мрачным видом натягивая на руки пару грубых перчаток, которые любезно (или злорадно?) подал один из слуг. Его движения стали неуклюжими, полными скрытого раздражения. Под строгим, но теперь уже слегка насмешливым взглядом Императора, Бенкендорф, сжав губы, принялся за работу, извлекая ложкой тыквенные семечки. — Неужели, Александр Христофорович, даже тыква способна вызвать в тебе такую сосредоточенность, будто ты раскрываешь заговор? — поддразнил Николай, наблюдая за его стараниями. — Боюсь, если ты так тщательно будешь вычищать каждую мякоть, от тыквы ничего не останется, кроме донесения о ее внутренней пустоте. Бенкендорф лишь глухо пробурчал что-то в ответ, чувствуя, как краснеют уши. Он продолжал усердно работать, стараясь не смотреть на Императора, чье присутствие, казалось, одновременно и вдохновляло, и смущало его. — Глаза должны быть большими, круглыми, но с легкой хитринкой! — наставлял Император, наклонившись над тыквой, его суровый профиль смягчался в свете свечей. — И рот должен быть смеющимся, Александр Христофорович. Чтобы тыква не пугала, а радовала. Как… — он задумался, — как улыбка, которую ты так редко даришь миру… Бенкендорф замер. Он стоял так близко, что мог уловить легкий аромат одеколона Императора, смешанный с запахом тыквенной мякоти и осенней свежести, ловил каждое слово, каждый жест. Он видел, как редкая, искренняя улыбка озаряла лицо Николая Павловича, когда садовник, наконец, добивался нужной формы. И это зрелище вызывало в душе Бенкендорфа странное, щемящее чувство — смесь нежности, восхищения и глубокой, почти болезненной преданности. — Тогда свою улыбку постараюсь дарить Вам почаще… — уголки его губ дрогнули и вздернулись вверх, он едва заметил румянец на щеках Романова. — Если уж она Вам так по душе. В этот момент дверь тихо отворилась. На пороге стояли Василий Андреевич Жуковский, с его мягкой, добродушной улыбкой, и Александр Сергеевич Пушкин, чьи глаза блестели от любопытства и легкого озорства. — Ваше Императорское Величество! Александр Христофорович! — воскликнул Жуковский, едва сдерживая смех. — Мы услышали о небывалом проекте и не могли не полюбопытствовать! Неужто государственные мужи теперь и в садоводство ударились? Пушкин, склонив голову, добавил с ехидной ухмылкой: — Поговаривают, что Третье Отделение теперь не только за мыслями следит, но и за тыквенными семечками. Неужто, и их в донесения включаете, Александр Христофорович? — он приподнял бровь под сокрушительный взор Бенкендорфа, но продолжил, выставив руку вперед и проговорив механически. — «Изъято из тыквы: 347 семечек, 23 из них подозрительно крупные». Бенкендорф густо покраснел, а Николай Павлович рассмеялся, настоящим, раскатистым смехом, который редко кто слышал. — Ах, вы, заговорщики! Захотели поглядеть, как Император и его верный генерал тыквы режут? Ну что ж, смотрите! И примите участие, если желаете. Нужно еще сделать нос, чтобы этот фонарь мог чувствовать аромат дворцовых тайн… — он глянул на графа и лукаво усмехнулся. — Нос? О, Ваше Величество, это уже поэзия! — воскликнул Пушкин, мгновенно преображаясь. — Нос должен быть не просто носом, а символом! Какой маленький, побольше, может сделать морковкой, как у снеговика зимой? Или, быть может, нос, который так и рвется в европейские дела? Он бросил быстрый взгляд на Бенкендорфа, который уже едва сдерживал желание вызвать его на дуэль прямо здесь, среди тыквенной мякоти. — Пушкин, будьте благоразумны, — лишь урывисто прошипел Бенкендорф, но Николай махнул рукой. — Пусть будет нос, который смотрит вперед, Александр Сергеевич. В будущее России. И чтобы он был достаточно крепким. — Дабы выдерживать все ваши остроты, — отозвался позади граф. Император протянул Пушкину маленький нож. — Покажите, на что способен ваш гений, когда он не занят рифмами, способными смутить даже цензора. Поэт принял нож с театральным поклоном. — Мой гений, Ваше Величество, способен на многое, даже на то, чтобы придать тыкве вид, достойный Императорского внимания, — парировал молодой поэт. — Но боюсь, что мой нос, каким бы он ни был, не сможет сравниться с тем, что Александр Христофорович вырезает из государственных бумаг. Жуковский, добродушно улыбаясь, попытался сгладить острые углы: — Тише, Александр Сергеевич. Мы здесь для вдохновения, а не для дуэлей. Поэты, заинтригованные и немного напуганные, но польщенные таким приглашением, присоединились к ним. Их легкая болтовня и шутки, хоть и несли в себе долю вольнодумства, впервые за долгое время привнесли во Дворец нотку искреннего, непринужденного веселья, которое даже Бенкендорф, к своему удивлению, находил приятным. Он даже поймал себя на мысли, что Пушкин, когда не пишет «возмутительных» стихов, может быть вполне забавным. Но только когда Император рядом. Позже вечером, когда последние лучи заходящего солнца окрасили небо в пурпур, а на смену им пришла полная, сияющая луна, Николай Павлович велел всем удалиться, кроме верного шефа жандармов. Жуковский и Пушкин ушли, обменявшись последними остротами о «тыквенном заговоре» и «новом направлении в государственном управлении», оставив Бенкендорфа с легким чувством облегчения и легкой досады. Дворцовый дворик, где теперь стоял законченный тыквенный фонарь, погрузился в серебристый полумрак. Тыква, с вырезанными глазами, носом и широким, смеющимся ртом, казалась живой, таинственной и добродушной одновременно. Николай взял нож, который он использовал для последних штрихов. Его движения были точными, но в них чувствовалась некая нерешительность. Он повернулся к Бенкендорфу, и их взгляды встретились. В глазах Императора не было привычной властности, лишь глубокая неприкрытая нежность, и что-то, что Бенкендорф не смел назвать даже в самых сокровенных мыслях. — Что думаешь, Александр Христофорович? — голос Императора был низким, почти шепотом, растворяющимся в вечерней прохладе. — Ваше Величество, — голос графа был чуть охрипшим, прерывающимся от волнения. — Чрезвычайно… впечатляюще. Она принесет не только радость, но и свет в эти темные дни. И в мою душу. Последние слова он произнес почти неслышно, скорее для себя, чем для Императора. Николай улыбнулся, и эта улыбка была не официальной, не Императорской, а той, что предназначалась лишь для самых близких, для тех, кто видел его без маски власти. — Радость… — смакуя, отозвался Романов. — Этого мне и нужно, Александр Христофорович. Ты ведь знаешь, иногда эта корона давит так сильно, что хочется сбросить ее и просто… — он бросил грустный взгляд на тыкву, — посмеяться над глупой тыквой. Или просто побыть рядом с тем, кто понимает. Кто разделяет со мной не только бремя, но и вот такие, маленькие, тайные радости. Кто не судит, а просто… есть. Император отложил нож, его рука, казалось, задержалась в воздухе. Он сделал шаг к Бенкендорфу, и их взгляды встретились вновь. В глазах Императора мелькнуло что-то глубокое, невысказанное — нежность, понимание, возможно, даже взаимность. Это был мимолетный, но бесконечно долгий момент, когда все маски были сброшены, и два человека стояли наедине под луной, объединенные не только долгом и властью, но и некой нежной, хрупкой связью, которая была слишком глубока, чтобы ее можно было произнести вслух. — Нужно зажечь свечу… — наконец, прошептал Николай, нарушая волшебную тишину. — Чтобы тыква могла смеяться вместе с нами, Александр Христофорович. И чтобы ее свет согревал эту ночь. И… и тебя. Прозвучало так тихо, что Бенкендорф не был уверен, услышал ли он его на самом деле или это было лишь эхо его собственного желания. Но почувствовал, как тепло разливается по его груди, обнимая его. Бенкендорф, с дрожащими руками, достал спички. Он зажег свечу и осторожно, почти благоговейно, поместил ее внутрь тыквы. Оранжевое свечение наполнило дворик, отбрасывая причудливые тени. Смеющийся рот тыквы казался живым, наполненным теплом. В ту ночь Бенкендорф не спал. Он стоял у окна, глядя на Дворцовый дворик, где горел тыквенный фонарь, его теплое свечение мягко касалось старинных камней. Он знал, что завтра все вернется на круги своя: государственные дела, строгие лица, официальные речи, донесения Третьего Отделения. Но в его сердце навсегда останется отпечаток этой осенней ночи, лунного света, запаха тыквы, шуток поэтов и того невысказанного, что промелькнуло в глазах Императора. И он знал, что эта «глупая тыква» стала для него символом не только этого праздника, но и самого дорогого, что было в его жизни — тихой, глубокой, почти благоговейной привязанности к своему Государю, которая, возможно, и была самой большой тайной их могучей Империи… А на следующее утро, когда Николай Павлович, проходя мимо него в коридоре, лишь едва заметно кивнул и с легкой, почти заговорщической улыбкой произнес: — В следующем году, мой дорогой граф, тыква должна быть еще больше. Прошу обеспечить контроль за урожаем по всей Империи. Бенкендорф понял: самый охраняемый секрет Империи теперь был не в донесениях Третьего Отделения, а в тихом свечении тыквенного фонаря, что горел только для них двоих, и в обещании следующей, еще более тайной и, несомненно, еще более масштабной ночи…

Да и кто знает…какие еще «иностранные традиции» Император пожелает освоить, и какие «государственные секреты» придется охранять Бенкендорфу, когда призраки и маски снова выйдут на свет? Но самое главное здесь — чтобы тыква была побольше.