На вкус как клубника

      Казалось бы: чего сложного: лежи и восстанавливайся; ан нет, обязательно надо куда-то стартануть! Протезы — это так, шутка; бросок «на слабо», не меньше.              …ужасная, больная шутка, наполненная практически нечеловеческим сопротивлением старшего брата. На его месте другие орали от боли, когда он молча терпел, злобно пялясь в темноту.              При всём уважении к противной настырности чрезмерно огромного лба.              Дону всё ещё требовался отдых. Прийти в себя окончательно от потерь.              У Майки холодело внутри и кончались идеи, потому он начинал думать, как Раф. От этого становилось ещё больнее; и это притом, что своего мягкотелого брата коробчатый знал чуть ли не лучше остальных! Эйприл могла бы посодействовать в возращении одного упёртого хвоста обратно, отдыхать (Дон не смел перечить), пока Лео не было в лагере, но её тоже не было видно на горизонте — в лазарете она также не числилась.              Коробчатый прорычал с досады: одна раненная, второй — на восстановлении, пока новая рука приживалась. Два сапога пара, да оба левые, чёрт бы их побрал. И никто не знал, где они конкретно, пока кто-то из санитаров не вспомнил, что их кто-то забрал, кажется; «кажется, на совещание какое-то».              Надо было доложить о новых скоплениях заразы на северной границе — кое-как отбился, всё же надо было взять Рене с собой: с ней собственное пламя сжигало биомассы дотла, испепеляя намертво — ни одна кренговая мерзость больше не могла восстановиться. Да и коробчатый так не выматывался: иметь такую поддержку в лице райской птицы выводило способности почти на новый уровень. Но у лунного столпа и без того дел хватало — отказать в помощи было явно не в стиле Рене.              Столпы райских птиц. Драксум о них рассказывал: те, кто достигли совершенства в избранном ими пути.              Майки было даже грустно на них смотреть — он не сдерживал слёз, когда узнал побольше о трёх женщинах-ёкай, что достигли базы, выжигая всех инфицированных кренгами на своём пути. Единственные, кто остался в живых из целого вида, они втроём были как караул смерти.              Вряд ли кто-то из сопротивления мог поспорить с таким аргументом.              Мать Рене, Хэла — немая и тёмная, столп тьмы, пронзала всех гордыми золотистыми глазами, разговаривала через своего ворона поломанным, неживым голосом и быстро встала на руководящую должность авангарда. Вторая — Джей-Джей, — столп изменчивости, могла стать кем угодно, стоило лишь коснуться кожи. Третья — самая младшая, едва преодолевшая подростковый возраст — лунный столп. Милая и нежная, младшая из райских птиц, быстро стала всеобщей любимицей, став мостом между остальными выжившими и старшими столпами.              Может, она видела Дона?              Выдохнув, коробчатый лишь осматривал полупустые коридоры. Часть народу ушла с Хэлой и Джей, вторая — с Лео; кого-то перебросили чинить защитный купол и пробоины с прошлого налёта.              Рука скользила по стенам сама собой, по рисункам и каракулям, оставленных детскими руками. Меланхоличная улыбка: учитель в коробчатом гордился своими маленькими учениками; без этих красочных аляповатых разводов на безжизненных и стерильных бетоне и металле можно было двинуться. Как осколки нормальности, уюта и человечности, безопасности даже — творчество скрепляло и не давало серости отчаяния проникать в сознание ополченцев как мицелий плесени.              «Надежда — величайшее оружие», даже подпись была на стене, как заповедь для всех, маяк, который светил и не давал сойти с пути. В данном случае почти буквально: по рисункам ориентироваться в однообразных коридорах было проще — до теплиц было рукой подать.              Всё просто: хотите найти Рене — добро пожаловать в лазарет или оранжерею. Правда, от второй было разве что название — на порченой мозгорылыми земле почти ничего не росло, тут же скрючиваясь и высыхая ещё на этапе семени. Ещё из-за этих туч пыли солнца почти не было видать — куда тут расти, тут бы не умереть часом.              Стоило коробчатому сдвинуть тяжёлую, скрипучую дверь, пустив её двигаться на рельсах, как на него тут же набросились, утягивая внутрь; не успел Майки и пискнуть, как ему уже успели что-то запихнуть в рот, и —              Сочность.              Кисловатая — первая реакция была зажмуриться, аж скулы свело от интенсивности и непривычности, но потом сладость распространилась по всему языку вместе с соком ягоды.              Вкус невозможно было забыть или перепутать.              Клубника!              Н а с т о я щ а я.              Настоящая клубника!              — Ну как, как, как? — нетерпеливый голосок, сочащийся энтузиазмом, как клубника — соком, вклинился в блаженство, которое Майки уже практически считал навсегда утерянным.              По сравнению с безвкусными протеиновыми пайками, это был просто… восторг. Вспышка, рождение мира, что-то практически божественное, р а й с к о е, что Микеланджело даже забылся на мгновение, прикрывая глаза, чтобы распробовать больше, почувствовать текстуру мякоти, терпкую сладость сока.              Забыл, насколько вкусной может быть еда, настоящая пища, а не то высоко питательное месиво (якобы), которое разводилось бог знает из чего очищенной водой. На вкус — пресное, на запах — хотелось блевать; приходилось то и дело сдерживать рвотный позыв, чтобы хоть как-то пропихнуть эту жижу внутрь, хоть как-то забить это пузыреобразное и ноющее на языке отсутствие вкуса, пока в желудке не останется места.              Он был готов зарыдать — настолько это было прекрасно. Что-то такое простое, пришедшее из другой жизни — большие розовые глаза Рене, обрамленные белыми ресницами, изучали Микеланджело с не по годам понимающей улыбкой.              — …но как?.. — искренне не веря ощущениям, усмехнулся отстранённо Майки, когда ему передали небольшое ведёрко с клубникой.              — Бвак навуки и магии, мой мивый Амжело, — хмыкнул Донателло гордо из недр теплиц, не сильно утруждаясь пережевать прежде, чем начать говорить. — Месяца исследований и подбора рун, а ещё элемент магии райских птиц. Раз она способна уничтожать кренговую заразу, почему бы не исцелить ею почву?              — И мутаций — парочку — для надёжности, — кивнул Барри.              — Не без этого, — отсалютовал Дон, опершись на топливную бочку, на которой сидела Эйприл с миской.              — Дважды хилер, — продолжая озираться вокруг, будто это сон, пробормотал Майки, пока его глаза скользили по почве и стеклянным сводам.              — Йап.              — Лопай давай, тебе полезно.              Майки точно спал.              Ягоды в миске были отдалённо похожи на ту клубнику, что беспечно продавалась когда-то в супермаркетах. Не такая большая и наливистая, как с обложки — скорее бледная версия себя, с болезненными розовыми вкраплениями, странной формы, Майки гордо хмыкнул: мутант какой-то. Но даже такие уродцы вызывали на глазах Микеланджело искренние слёзы счастья.              Даже запах был как в детстве!              Сплинтер делал клубничный сорбет, когда они были маленькими. Крысиный вкус отличался от черепашьего — сорбет кислил, и всё равно был самым лучшим.              — Мы всё же смогли! — радостно кивнула Рене, гордо боднув воздух лунными рожками. — Э — это пока начало, но потом будет лучше!              — Первый блин пока ещё комом, — задумчиво пробормотал Барри за плечом райской птицы, рассматривая бледные ягоды в ведёрке для полива. — Но это хотя бы съедобно. И, вероятно, не отрастит вам дополнительные головы.              — Пользы хоть отбавляй, — подбоченившись, гордо пыхнула райская птица, вильнув кудрявыми волосами, кивнув Драксуму. — Мы с мамой вывели семена из тех, что оставались в зернохранилище. Пропитывали их магией, и вот теперь всё заработало!              Можно было бесконечно любоваться её почти детским оптимизмом, что не угас даже после стольких смертей и жестокости. Для своих семнадцати она похоронила больше, чем могла запомнить.              — Надо коввекчировать гваммы. Эневгии надо бовше, — поглощая ягоды, промурлыкал Дон с набитым ртом. Эйприл скармливала ему ягоду за другой, сидя в позе турка на пустой бензиновой бочке, всё ещё в бинтах на рёбрах, видневшихся из-под топа.              — Конечно, больше, — возразила она, окидывая мягкотелого строгим взглядом. — Поэтому тебе надо восстанавливаться. Твоя разовая акция закончена. Наслаждайся плодами своих трудов.              — Тц, не говори как мой брат, это во-первых. Во-вторых: долго, женщина, — небрежно пожал плечами мягкотелый. Протез двигался гораздо мягче и плавнее, координированне, чем до этого; брат был доволен и вёл себя, как обычно — Майки не смог сдержать улыбку, благодарный Эйприл за то, что приглядывала за этим гениальным балбесом.              — Кстати об этом, — скрестив руки на пластроне, сузил глаза коробчатый, внутренее одобряя мотив Эйприл дать Дону цель, с которой он будет восстанавливаться быстрее. — Как-то не похоже, что вы оба восстанавливаетесь, коммандер О’Нил.              — Уно: она мне разрешила, — вставил Дон, кивнув в сторону Эйприл. — Все вопросы к вышестоящим.              Хитрый чертила.              — Цыц, — скормив очередную ягоду мягкотелому, строго продолжила Эйприл, подмигнув Майки с заговорческой нежностью. — У нас тут решение продовольственной проблемы на кону, лазарет подождёт. И вообще, у нас мозги — ценный ресурс. Хорошее питание — хорошая производительность, м?              — Мы можем и другим помочь, как научимся производить больше! Мы сможем выращивать овощи! — оживилась Рене, знаючи переглянувшись с Майки, уводя взгляд от коммандера.              Коробчатый вздрогнул — небольшая птичья ладошка обхватила руку, подталкивая идти вперёд, ближе к алхимическому кругу, выстроенному на земле. Прекрасная картина, от живости цветов хотелось проморгаться, чтобы впиваться, насыщаться ими: лиловые лианы, живые, блёкло-зелёные кустики, три места для участников этой замысловатой магической цепи, множество символов — Майки уже видел, как Дон с Барри что-то такое выводили почти до исступления, где-то даже понимал смысл написанного. Рене же торжественно села на одно из мест, опустив нежно-розовые ладони, покрытые подотекой, земле. — Всё, что угодно! Только представь!              Грамма под ней зажглась, пронизывая ненавязчивым свечением почву, пропитывая спёртый воздух светом. Он не слепил, никогда не слепил, мягким сиянием озаряя все пространство, будто маленькая луна была поймана в теплице и согревала всех. Маленькие, бледные ростки начали двигаться вверх, к свету: сначала робко, но потом быстрее, настойчивее, завязываясь и утолщаясь, пока не превратились в линию кустиков. Райская птица кивнула на место в кругу, предлагая присоединиться: Майки неуверенно сел рядом, опустив руки.              — Как мы обычно делаем, только не пытайся сжечь, — её тон был привычно-подбадривающим. Стоило лишь занять место с ней, как ощущение, что стало настолько естественным, что даже родным — какое-то светлое, поглощающее, поддерживающее — магия Рене переплеталась с его собственной, как в Нимпо, заставив растения становиться крепче. Даже живее, что ли. — Смотрите!              — Говорил же, больше энергии надо, — опираясь на бочку, отозвался Дон меланхолично, сжимая и разжимая кулак протеза. — У Анжело потенциал априори был больше моего.              Прямо на глазах миниатюрные кусты обзаводились цветами, завязывались плоды, запах начал становиться сильнее, почти опьяняя.              На мгновение, пахнуло прежней жизнью, беззаботной и такой простой, что хотелось плакать. Жизнью, такой далёкой, что сон — чистое небо без пылевых облаков, земля, не отравленная жизнедеятельностью мозгорылых. Жизнью, где солнце отражалось в стеклянных небоскрёбах, его свет можно было почувствовать кожей, вместе с запахом раскрывающихся почек и цветов в парках. Когда не нужно было отвоёвывать каждый клочок земли, когда не нужно было ютиться под куполами, полуоглохнув от сирен, а в воздухе не было такого плотного запаха отчаянья, смерти и горелого, мерзкого на вкус жира, оседавшего на губах.              Магия Рене продолжала омывать всё тело, будто постепенно проникая в разум, резонируя сильнее с собственными силами. Выдохнув, Майки выпустил силу наружу — тёплая волна тут же накрыла теплицы, заставляя то, что засохло и зачахло, подниматься, находить силы сопротивляться.              — Воу… — восхищённо добавила Эйприл, послышался шум — она, видимо, спрыгнула с бочки. — Ай… Это… и правда как… райский сад.              Распахнув глаза, Майки видел зелень. Не такую сильную, какой он помнил из той жизни, но всё же — растения расцветали, как новая надежда, заставляя глаза увлажняться. Рене шмыгнула рядом, ощущая его эмоции.              Она сорвала спелую ягоду — на этот раз красную и душистую, почти неотличимую от настоящей.              — Не всё потеряно, — отозвался Дон ближе, поддерживая Эйприл после неаккуратного прыжка. — Если уж не едой, так самим видом уже можно вдохновлять.              Пальцы Микеланджело аккуратно исследовали покрытые пушком листья, вновь запоминая текстуру, оттенок, запах.              — Я слышала, ты прекрасно готовишь, — подкинув ягоду, улыбнулась Рене, слегка откинувшись назад и подмигнув. Майки поймал на рефлексе. — Когда вырастим всякие штуки, с тебя жюльен.              — Договорились, — хмыкнул Майки, отправляя ягоду в рот.              Ещё слаще, ещё насыщеннее.              Почти пьяняще.              Смакуя вкус, запах живых растений — будто лёгкие дышали усиленнее, — Майки мог раствориться на мгновение рядом с семьёй, запоминать их такими живыми. Секунда за секундой: фото момента в воспоминаниях выстраивались в ряды архивов.              Эйприл и Дон, поддерживающие друг друга в ранах, наслаждающиеся простыми радостями. Гордая собой Рене, подуставшая от созидания, обнявшая колени, с интересом рассматривающая всех остальных. Лео, умирающий от наслаждения настоящей едой. Люди и ёкаи, почувствовавшие вкус и запах надежды — из белковой муки получилось неплохое сдобное тесто, сдобренное свежими ягодами. Дети апокалипсиса, попробовавшие впервые реальную еду.              Разве не за это они боролись?              Как минимум за то, чтобы вернуть всё как было; а пока — надежда расцветала в теплице и на вкус была как клубника: кислая, терпкая и сочная.