Случай

Кровь пахнет железом и страхом. Это первое, что я понял на практике, ещё студентом. В учебниках этого не пишут. Пишут про гемоглобин, эритроциты, свёртываемость. Но никто не говорит, что в крови растворён чистый животный ужас, и ты чувствуешь его носом раньше, чем видишь источник. Сейчас в этой хрущёвке на Строителей пахнет именно так. Мужик сидит на краю дивана, обложенного газетами. Газеты красные. Он бледный, как эти стены, облупленные до штукатурки. Качок. Плечи под майкой — литые, бицепсы вздуваются даже сейчас, когда он сидит, сжавшись, обхватив себя руками. Лицо обычное. Усталое. За тридцать с хвостиком. Небритое. Глаза испуганные. — Я сам, — бормочет он. — Я думал, это просто… я читал в интернете… Да. Интернет. Вечная могила здравого смысла и колыбель идиотизма. Я достаю перчатки. Руки работают на автомате, пока мозг пытается переварить ситуацию. Инсулиновый шприц. Масляный раствор тестостерона. Игла сломалась. Попытка извлечь её ножом. Кухонным, блядь, ножом. — Покажи, — говорю коротко. Он медлит. Смотрит на меня, потом в сторону, потом опять на меня. В глазах читается не боль даже — стыд. Густой, вязкий, невыносимый стыд. Такой, от которого люди делают глупости. Непоправимые глупости. Я видел таких. Помню одного. Повесился через два дня после выписки. Жена нашла переписку с любовником. Скандал в больнице, сплетни, взгляды. Он выдержал ровно сорок восемь часов. Я приехал снимать. Опоздал на двадцать минут. Лицо было фиолетовое. Другой вскрыл вены. Его уволили с работы — пронёсся слух про венерическое. Ложный слух, как потом выяснилось. Но слухи не опровергают в морге. — Покажи, — повторяю жёстче. Он стягивает спортивные штаны дрожащими руками. Я смотрю. Не моргаю. Не вздрагиваю. Профессия, мать её. Господи Иисусе. Это не рана. Это месиво. Кровь сочится тёмная, венозная. Края неровные. Нож точно не для хирургии создавали. — Везём в больницу, — говорю автоматически. — Немедленно. — Нет. Голос твёрдый. Неожиданно твёрдый для человека, который сидит в луже собственной крови. — Нет, — повторяет он. — Не повезёшь. Я туда не поеду. — Послушай… — Там моя бывшая работает. Старшая медсестра. Марина. Она всех знает. Все её знают. Это… ты не понимаешь. Я не переживу. Я просто не переживу, если она узнает. Если они все узнают. Он смотрит на меня снизу вверх. В глазах больше нет стыда. Там мольба. Чистая, отчаянная мольба. И я знаю. Знаю наверняка. Если я его упакую и повезу, через неделю-две приеду снимать труп. С петлёй. Или со вскрытыми венами. Или с пустым блистером от таблеток. Протокол чёткий. Такие повреждения — только в больницу. Только хирург. Только стерильная операционная. Я не имею права. У меня нет права решать. Я парамедик, а не Бог. Но Бог не приезжает на вызовы. В голове проносится калейдоскоп. Инструкции. Подпись в журнале. Ответственность. Лишение лицензии. Уголовная статья, если что-то пойдёт не так. А всегда может пойти не так. Всегда. Мои руки потеют в перчатках. Сердце стучит где-то в горле. Я не хирург. У меня нет нормального инструментария. У меня есть сумка с базовым набором, шприцы с лидокаином, несколько ампул с анальгетиками, скальпель для экстренных случаев. — Я могу умереть? — спрашивает он тихо. — От кровопотери — вряд ли. Пока. От инфекции — запросто, если не обработать как надо. — А ты… ты можешь? Могу ли я? Технически — да. Я видел достаточно. Учился достаточно. Иглу извлечь — не Бог весть какая сложность, если она не засела глубоко в ткани, если не задела крупные сосуды. Но если задела? Если там больше повреждений, чем видно? Если начнётся кровотечение, которое я не остановлю? Тогда я убийца. Но если повезу, он убийца сам себе. Просто с отсрочкой. Мать его. — Как тебя зовут? — спрашиваю. — Андрей. — Андрей, ты ёбнутый. Совсем. Понимаешь? Он кивает. Губы дрожат. Сейчас заплачет, чувствую. — Я понимаю. Я всё понимаю. Я просто… я не мог себе позволить курс в клинике. Дорого. А развод… алименты… съём квартиры… Я читал, многие сами колют. Это безопасно, если правильно. Я просто… не там попал. Безопасно. Если правильно. Золотые слова. На надгробиях их писать надо. Я сажусь на корточки напротив него. Смотрю в глаза. — Слушай меня внимательно. Если я попробую, и что-то пойдёт не так — я всё равно повезу тебя в больницу. И тогда вдобавок ко всему твоему стыду добавится ещё и история про идиота-парамедика, который пытался играть в хирурга. Твоя Марина узнает в любом случае. Понял? Он смотрит. Обрабатывает информацию. Кивает медленно. — Но если не попробуешь… я просто здесь останусь. Сам обработаю чем-нибудь. Антибиотики куплю. Переживу или нет. Шантаж. Тонкий, но шантаж. Или не шантаж даже. Констатация факта. Я встаю. Хожу по комнате. Две минуты. Три. Телефон в кармане тяжелеет. Один звонок — и бригада с хирургом, и всё по протоколу, и я чист перед законом. Но не перед собой. Фиолетовое лицо в петле. Ванна с розовой водой. Пустые блистеры. — Блядь, — говорю я вслух. Андрей молчит. Я иду к сумке. Достаю всё, что есть. Лидокаин. Новокаин. Кетанов. Литическая смесь. Скальпель. Зажим. Марля. Бинты. Перекись. Хлоргексидин. Йод. Руки дрожат. Останавливаю их усилием воли. — Дозу обезболивающего я тебе вколю такую, что ты луну потрогать сможешь, — бормочу, раскладывая инструменты на чистом полотенце. — Но сознание сохранится. Будет неприятно. Терпимо, но неприятно. — Угу, — выдавливает он. Я готовлю шприцы. Набираю дозы. Большие дозы. Больше, чем положено по инструкции. Но не смертельные. Надеюсь. Мысли скачут. Концентрация ускользает и возвращается. Я пытаюсь вспомнить анатомию. Сосуды. Нервы. Где что проходит. Как глубоко. Что можно задеть. Что нельзя. Впервые за три года работы я по-настоящему боюсь. — Ложись, — говорю. Он ложится на диван. Я подкладываю под него чистые полотенца. Света мало. Включаю фонарик на телефоне, подпираю его коробкой из-под обуви. — Сейчас будет укол. Много уколов. Игла входит. Раз. Два. Три. Четыре. Я блокирую всё, что могу. Жду. Две минуты. Три. — Чувствуешь? — Немного. Ещё укол. Ещё. Конская доза. Если бы кто из коллег видел — засмеяли бы. Или в морду дали за такое. — Теперь? — Почти нет. Почти. Ладно. Я беру скальпель. Руки больше не дрожат. Странно. Только что дрожали, а сейчас — твёрдые. Организм включил режим «работа». Адреналин. Концентрация. Туннельное зрение. Не буду описывать. Не буду. Просто скажу — игла там была. Неглубоко, но под слоем повреждённых тканей. Я раздвинул края. Нашёл. Извлёк зажимом. Обработал. Наложил швы. Самые кривые швы в моей жизни, но они держат. Всё время, пока я работаю, в голове крутится одна мысль: только бы не было осложнений. Только бы. Только бы. Андрей лежит тихо. Дышит. Стонет иногда, но не кричит. Я вижу боковым зрением, как у него по щекам текут слёзы. Он не всхлипывает. Просто слёзы текут сами, от боли, от напряжения, от облегчения, хрен знает от чего. Когда я заканчиваю, у меня спина мокрая. Футболка прилипла к телу. Руки снова начинают дрожать. — Всё, — говорю. — Готово. Он приподнимается на локтях. Смотрит вниз. Потом на меня. — Спасибо, — шепчет. — Не за что. Я идиот. Ты идиот. Мы оба идиоты. Вот рецепт. — Я пишу на листке из блокнота. — Антибиотики. Обезболивающее. Схему расписал. Обработка — два раза в день, вот чем. Купишь в аптеке. Если температура, если отёк, если краснота, если гной — сразу в больницу. Не к своей Марине, в травмпункт, к хирургу. Скажешь, что споткнулся на хрен, упал на что-то острое. Ясно? — Ясно. — Швы снимешь через неделю. Сам или у хирурга, мне без разницы. Но лучше у хирурга. А к эндокринологу сходи по поводу гормонов. Нормальному врачу. Не к интернету. — Схожу. Я собираю инструменты. Упаковываю. Снимаю перчатки. Руки трясутся так, что едва попадаю в мусорный пакет. — Я пойду, — говорю. — Подожди. Он встаёт. Осторожно. Натягивает штаны. Идёт к столу. Достаёт кошелёк. — Сколько? — Ничего. — Не, ну ты… — Ничего, говорю. Забудь. Забудь, что это было. Я забуду. Никому ни слова. Он смотрит на меня. Долго. Потом кивает. Я ухожу. Спускаюсь по лестнице. Ноги ватные. У подъезда останавливаюсь, достаю сигареты. Не курю года два, но пачка в кармане куртки осталась. Закуриваю. Руки дрожат. Затягиваюсь глубоко. Что я сделал. Что я, мать его, сделал. Нарушил все протоколы. Рисковал жизнью человека. Рисковал своей карьерой. Лицензией. Свободой. Зато он жив. И в петле не будет висеть. Наверное. Надеюсь. Господи, надеюсь. ----- Неделя проходит в тумане. Я работаю на автомате. Переломы, сердечные приступы, пьяные драки, бабушки с давлением. Обыденность. Рутина. Каждый раз, когда звонит телефон, я вздрагиваю. Жду, что это вызов на Строителей. Труп. Сепсис. Гангрена. Что угодно. Но звонка нет. На восьмой день, когда я дежурю на станции, в дверь стучат. Открываю. На пороге стоит Андрей. Он чисто выбрит. В нормальной одежде. Джинсы, куртка. В руках коробка конфет. Большая, дорогая, с золотым бантом. — Привет, — говорит он. — Привет, — отвечаю я. Сердце колотится. — Ты… как ты? — Нормально. Всё зажило. Почти. Швы сам снял. Температуры не было. К эндокринологу записался, на следующей неделе приём. Молчание. — Это тебе, — он протягивает коробку. — Я… знаешь, я думал много. Что сказать. Как благодарить. И понял, что правильных слов нет. Я беру коробку. Тяжёлая. — Не надо было. — Надо. Ты… — Он замолкает. Подбирает слова. — Ещё ни один мужчина не был так нежен с моим членом. Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Серьёзное лицо. Ни намёка на улыбку. Потом его губы дёргаются. Мои тоже. Мы ржём одновременно. Громко. Он держится за косяк. Я за стол. Смеёмся до слёз. До икоты. Ржем как два больных укурка. — Ты ёбнутый, — выдыхаю я. — Ты тоже, — отвечает он. — Спасибо. Правда. За всё. — Не болей больше. И в интернет за этим не лезь. — Не буду. Он уходит. Я стою с коробкой конфет. Дорогих, судя по весу. Открываю. Ассорти. Трюфели, пралине, вся эта хрень. На дне записка. Корявый почерк. «Если ты когда-нибудь сам попадёшь в жопу — звони. Я пока ничего не умею, но посижу рядом. Или конфет принесу. Спасибо за жизнь. Андрей». Телефон написан ниже. Я складываю записку. Убираю в карман. Конфеты раздам коллегам. Скажу, что благодарный пациент принёс. А записку оставлю. Мало ли. Жизнь штука непредсказуемая. И иногда, очень редко, в этой мясорубке случаются моменты, когда ты понимаешь — всё было не зря. Даже если ты идиот. Даже если нарушил все правила. Даже если рисковал всем. Фиолетового лица в петле не будет. И это, чтоб его, главное.