Сирена ничто без песни

Сирена ничто без песни. Это сказал ему сам Хелай. Сказал, находясь по грудь в воде, пока через стекло аквариума кровавые глаза любовались его силуэтом, будто сталью сотканным самим богом. Сказал с гордо поднятой головой и глазами, взгляд которых был острее скал, возвышавшихся над буйными морями, что насмехались над их волнами, упиваясь зрелищем, с которым те разбивались о них, опадая осколками мерцающего стекла. Сказал без тени сомнений, будто это было законом, что веками пропевала каждая сирена, рождаясь в прелестном звуке собственной песни, будто это было обязанностью и необходимостью для жизни. Этим оно и было. Этим оно было глубоко на морском дне в чистых водах, высоко на сухой земле и в бьющемся мирно сердце. Это было негластным правилом, что обрело звук с их проклятым рождением. С рождения сирены и его эха. Она его сестра, кто мог бы быть ближе? Она его сестра, единственный родственник, ее силуэт так похож на его собственный. Она его Эхо. И именем тут же была нарекнута таким же уродливым, как и звук, что вырвался из её горла при попытке затянуть дивную песню. Она глухой отзвук, она неполноценна, она ничто, ведь нет смысла в сирене без песни. И Хелай упивался этим, как дорогим вином, что становилось лучше с каждым годом и становится слаще с каждым бокалом в изящной руке. Хелай упивался тем, что его могущественную идеальность можно было возвысить еще сильнее, протянуть её на самые небеса, что так далеки от тёмного дна, где он был рожден, лишь приставив к нему молчаливую сестру. Он принял её как дополнение, принял как ненужный подарок, который лишь добавляет роскоши к его имеющимуся богатству, принял как стену, о которую эхом разбиваются его дивные ноты. Но не принял как сестру, не принял как сирену. Он не знал, что та шёпотом признавалась, что тот пытался убить её. А если бы знал ничего не изменилось. Ему было плевать на кривые осколки хрусталя, коими стала её фигура. Она не должна была рождаться и он напоминал ей об этом каждый раз. Не должна была жить, она боролась за это право, будто бы у неё была хоть какая-то причина, кроме собственного упрямства и страха перед неизвестностью. Она отчаянно искала хоть что-то, что даст ей право оставаться в мире. Ведь сирена – ничто без песни. Ведь песня и есть её жизнь. И Хелай упустил момент, когда его эхо стало сильнее его. Упустил момент, когда неполноценное существо, что отчаянно боролось за свою хрупкую жизнь, обрело счастье. Эхо всегда была сильнее его, потому что научилась жить без жизни. Первая мерзкая тень липкого сомнения ударила в голову так же резко, как и дым дымовых шашек в горло. Тогда он, открывая рот, лишь вдыхал мерзкий дым, что разрезал горло, не давая вырваться ни звуку. Горло щипало болью, а глаза слезились, от уверенного силуэта не осталось ни следа, стоило ему распластаться по грязной земле. Тогда он был бесполезен. Ведь сирена – ничто без песни, а песня не звучала, не зачаровывала и не влюбляла. Тогда он лежал под телами и плевал кровью, зажимая раны от пуль. В нулевой видимости его взгляд зацепился за один силуэт, что с бешеной скоростью то пропадал, то появлялся вновь. Последних сил стоило узнать в нем вампира. Хелай был прав, Дамьян чудовище. Не будь он им, им бы пришлось делить одну клетку, а после и один котёл жаркого ада. Он разрывал человеческие тела на части, сворачивал их хрупкие шеи и наслаждался собственной яростью. Хелай был беспомощен, впервые понял, что может быть таким, закрывая глаза со страхом не открыть их вновь. Просыпаться, смотря на незнакомый высокий потолок ужасно, еще ужаснее, вскочив, взвыть от болящих ран. Зрачки в его синих глазах сужаются, а в горле комом сидит отвращение к собственному телу. Прекрасному телу, что сейчас перебентовано уродливыми рязными от крови бинтами. Они крепко вились вокруг рваных ран, по ним расползалась кровь причудливыми пятнами. Хелая тошнило. Сирены питаются падалью, из падали не бьёт фонтаном живая кровь. Даже на собственную смотреть противно. Он зажмуривает глаза, хочется досчитать миллионы раз до десяти и обратно, раскрыть глаза и вновь увидеть приветливую чистую воду океана. Но такой она была веками назад, когда на земле только начинали расти империи. И открывает он глаза всё в той же комнате. Бешенство взрывается цветными пятнами, но у него нет сил даже на то, чтобы перевернуть лампу на столе или опрокинуть что-то с еще большим грохотом. Со временем приходит и осознание, что у него нет сил на то, чтобы просто сесть на кровати, не заваливаясь набок. В глазах все та же ярость, но теперь она сидит в клетке за белоснежной пленкой. Ярость ко всем: к ловцам, что окружили их и использовали мерзкий дым, сделав Хелая бесполезным настолько, что он даже не смог сбежать и оказался здесь, к вампирам за то, что не думая кинулись в бой, защитили остальных, наверное, ему ведь и неизвестно ничего, но чуть не оставили его умирать в дыму на асфальте, к Дамьяну особенно. Для ненависти к Дамьяну не нужно было искать особенных причин, одного существования жалкого кровососа хватало, чтобы нервировать эго Хелая и каждый раз с опаской обжечься холодом, напоминать, что это у него в Караване больше могущества. Чёртов кровосос, что был ужасным чудовищем лишь несколько минут, но пугал так, как не пугал даже истинный вид сирен людей, до ушей которых еще не донеслась песнь. Ему дали одежду и еду, сменили бинты и обеспечили спокойствием. Им было плевать на его жалкие попытки вырваться из мёртвых рук, только ощутив их невесомые прикосновения на своём теле он понял, что находится в логове вампиров, им было плевать на его ярость и недовольство. Ему сказали лишь о том, что Дамьян и Теодор тоже здесь. И пошёл Дамьян к черту за то, что ни разу не заглянул к нему. Пошёл к черту за то, что противится ему, что не хочет становится его лёгкой добычей. Что отталкивает жалкие, скрывающие за уверенной маской неловкость, попытки стать ближе, позволить разглядеть не человека и не чудовище, а чудо в умершем бледном теле. Даже волшебство сирены, казалось, не играло ему на руку, когда в поле зрения оказывался вампир. Он любовался сиреной в открытую, но не так, не с тем восхищением, которого отчаянно желал увидеть Хелай в кровавых глазах. Хелай ему не дорог. Хелай ему не нравиться. Но Хелай – сирена, не понравится он может только глухому и слепому, а у Дамьяна и то, и другое развито лучше человеческого. Но он специально не замечает, специально противится и не хочет поддаваться чарам. Хелаю всегда не хватало терпения. А здесь он чувствует себя слишком чужим. Он ощущает себя удушенным в тесном аквариуме, обозванным русалкой и выставленным на обозрение мерзким коллекционерам, что любуются, но красоты не видят. Он долго рассматривает медальон призыва Девятого, что дал ему Капитан. Пытается понять почему перед самым выходом старик вложил его в руку именно ему. Почему не Дамьяну или той же Эрис? Он действительно что-то больше красивой картинки и необычного чуда? Набатом в голову бьют слова Дамьяна о том, что вызывать Пожирателей Времени сейчас слишком опасно. Дамьян снова идет к черту, а Хелай шагает в портал, любуясь огромным, уже даже родным, домом. Домом для всего Каравана. Домом Дамьяна. От резкого перемещения в пространстве сквозь магию слабое тело стало еще хуже поддаваться контролю. Он бредет через сад к крыльцу, не замечая взглядов Чудес, капель крови на траве и падающих с него бинтов, что он сам в ярости срывал с тела, а потом дрожащими пальцами завязывал обратно, с осознанием, что кровь не останавливается уже несколько дней. Времени, что дали ему вампиры на восстановление совершенно не хватило, а он и не тратил его на это, лишь думая о том, как быстрее сбежать из пропахшей неприятной смертью клетки. А ведь запах смерти всегда ласкал его, ассоциировался с приятной едой. Раздражает всё до глупости, а раны болят так, что хочется выть. Он запоздало находит среди силуэтов сестру, почему то смотрит на нее без презрения. Смотрит просто так, по обычному. Смотрит и видит отсутствие макияжа, отросшие волосы и уверенный, но отстраненный взгляд. Хелаю кажется, что он в разы хуже её. Хелаю кажется, что она и правда красивая. Он вздрагивает, но не противится, когда она придерживая его за плечи, провожает до комнаты. Даже кивает, с кривым намёком на благодарность. Ей, кажется, плевать. Он узнает, что на следующую ночь домой возращается и Дамьян. Чувствует его присутвие, находит взглядом в коридоре и старается за ужином смотреть не на чужое бледное лицо, а на тарелку, от еды в которой тошнит. Дамьян зол на него, но не сказал ни слова. А Хелай и так прекрасно понял его, ухмылаясь привычно и закатывая глаза. Хелай забывается в спокойствии, в котором мирно живет Караван. Живёт, зная, что в любой момент ловцы могут напасть и уничтожить всех. Но предпочитает улыбаться, перешептываясь в тени. И то, чего все боялись приходит по итогу посреди ночи, выламывая окна. В балагане, дыме и криках Хелай снова чувствует себя бесполезным. Слишком вяло сопротивляется схватившим его ловцам, замечает краем зрения Дамьяна, защищающего Эрис и холодеет вмиг, когда чуткий слух распознает страшные слова, которые не боится сказать один из ловцов. Дамьян был ловцом. Хелай больше не был сиреной. Без чего не могла жить сирена спрашивал у себя Хелай, сидя в клетке, не осмеливаясь коснуться собственной шеи, кадык на которой дрожал, выдавая его попытки сдержать рыдания. Немые рыдания. Он не осмеливался подумать, сказать себе прямо. Сирена ничто без песни. Они были готовы к тому, что он будет сопротивляться. Были готовы к тому, что когда рассеится дым, он откроет рот и всем придется застыть, дополняя его мелодию звуком своих сердцебиений. Они не были готовы играть по его правилам. И рассекли ему горло. Оставили захлебываться в крови и глотать ее вместо звуков прелестных нот. Слезы смешивались с кровью и он наконец осознал, что по настоящему беспомощным стал только сейчас. Только сейчас он был благодарен Эхо за её присутвие. Она держала его голову, не позволяя давится кровью, в её глазах он видел страх. И что-то ещё. Это "что-то" слишком больно порезало еще и сердце, когда она защищала его беспомощное тело, уже ничем не отличавшееся от трупа, от Дамьяна, что застыл в шоке, с сожалением в глазах протягивая ему руку. Это чувство, эта тень в глазах, что не сходила ни на секунду, пока она была рядом с ним. Понимание. Она смотрела на него с чёртовым пониманием. И только тогда шёпотом, на который он уже не был способен, к нему подошла мысль. Он теперь такой же как она. Он не сирена больше. И всё это из-за него. И может быть излишего доверия Капитана, вручившего ему медальон.

***

Сирена ничто без песни. Он больше не мог петь. Он не мог говорить. Он не мог жить. Хелай сидел на кровати в новом убежище, что создали Каравану вампиры. Смотрел в стену, она не могла ответить ему на вопрос, а тот не мог и задать его. Решив умиреть, сирена может стать морской пеной или соляным столбом. Хелаю хотелось жить. Хотелось жить до безумно колотящегося сердца и слез, что он позволил себе ронять на неудобную подушку. Хотелось дальше быть членом странного Каравана Чудес. Хотелось снова быть сиреной. Но он не мог. Сирена ничто без песни. Сирена ничто без голоса. И как в его сестре нашлись силы вынести это? Хотелось упасть перед ней на колени и извиняться за каждое колкое слово и ненавистный взгляд. Но поймёт ли она его молчаливые потуги? Поймёт. Каждый раз понимала с того самого судного дня, что отнял у него всё, что было. Не отнял лишь Караван и Хелай цеплялся за него, как за последную надежду жить. Сирена, не умеющая петь смогла завоевать себе в нем место, но нужна ли им сирена, даже вздохи которой больше не имели звука? Он боялся узнать ответ. В дверь тихо постучались, а после, не прождав ни секунды, её открыл Дамьян, лишь после тяжёлого кивка наконец зайдя в комнату. Он никогда не дожидался ответа на стук, а сейчас его и ждать было бесполезно. Вампир осторожно сел на край кровати, не спускаясь взгляд с Хелая, что сидел, подвернув под себя ноги. От его идеально прямой осанки и усмешки на лице не осталось ни следа, а у Хелая не осталось сил контролировать себя. — Эхо рассказала мне... — Дамьян начал неуверенно, но глаз с него не спускал. Его правая нога, закинутая на левую, слегка покачивалась. И это было единственным движением в тёмной комнате. — Хаджи сказал, что все в Караване вольны сами распоряжаться своей жизнью. Я просто пришёл сказать, что никто не хочет, чтобы ты исчез среди волн. Слова давались Дамьяну тяжело, он старался аккуратно подбирать их, не зацепить то, что не стоило. В горле стоял ком, а глаза на секунду опустились взгляд на перевязанную шею. Хелай не снимал с нее бинты, не желал больше видеть эту мерзкую рану. — Прости меня. Я должен был защитить вас... — Его прерывает рука, что опустилась на напряженное плечо. Хелай тянется к вампиру, сдвигает руку с плеча на грудь, а другой прикрывает рот. Смотрит цепко в кровавые глаза. Интересно его кровь понравится ему больше, чем кровь Эхо? Хелай не долго держится, опускает голову и лениво качает ей из стороны в сторону. Прячет глаза за длинными волосами и проклянает себя с каждым новым словом Дамьяна. — Ты нужен Каравану. Ты нужен мне, Хелай. — его имя из чужих уст звучит так странно, он и не может вспомнить произносил ли вампир его раньше когда то. Как глупо, он пришёл отговорить от смерти того, кому незачем жить. Хелай усмехается и снова поднимает на него затянутые слезами глаза. Не пытается больше скрыть свое уродство, позволяет приобнять себя и сам хватается за чужую белую рубашку, как за еще одну причину не растворяется в море и не сливаться с песком. — Прости, — Дамьян шепчет в бинты на шее, целует их, зная, что его чувства уходят глубже, залечивая шрам. Хотя бы мысленно, хотя бы с надеждой. — а если не может простить, то хотя бы живи. Не знаю, что для тебя хуже. Хелаю хочется рассмеяться, но его хватает лишь на драные хрипы.

***

Он слишком долго гуляет по песчанному берегу Греции, а наконец зайдя в воду, стоя в теплых объятиях сестры, он резко разрывает их, лишь чтобы утянуть её обратно на берег. А после, смотря с вымученной улыбкой, протянуть руку и Дамьяну. Сирена ничто без песни. Но, пожалуй, не так обязательно быть ей.