лавировать

Что мне требуется сделать, чтобы принять? Выпить очередную дюжину кофе, чтобы сердце наверняка отказало? А может, бросить мобильный телефон на рабочий стол, чтобы старые трещины расползлись в пляс и стали интерпретацией угрожающих сколов на замёрзшем озере в тайге? Пока сам я буду обнимать колени на незастеленном матрасе и мириться с белым шумом, вызванным моим родимым недосыпом. Но мне не спится. Я не знаю, как можно спать, когда ты являешься соучастником жизни. Да и не просто жизни, а её человеческой формы. Победитель получает всё, а проигравший уходит — всё повторится вновь: и дружба, и любовь. Но, может быть, мы совсем неправильно расставляем роли и распределяем титулы? Может быть, постоянство и устойчивость — это другое, непризнанное передовое место? «Из тебя получился бы самый худший мошенник на диком западе», — талдычил я себе, когда понял, что «они» начинают догадываться. Впрочем, это было ожидаемо — но неприятно, они знают мой адрес. Что я сделаю, если мои банковские счета заблокируют, а меня обвинят в мошенничестве? Видит бог, я пытался сохранять меры осторожности — но, может быть, вина крылась в моей голове? Сколько кружек крепкого кофе я выпил за сутки? Нет, нужно спрашивать за неделю. Впрочем, и себе я врал. Какие могут быть меры осторожности, если я преднамеренно ходил по тонкой грани, пытаясь балансировать? Обман и выгода, это всё ладно, а вот азарт — поймают ли тебя за шею, или ты всех облапошишь, как наивных ягнат. Я даже задумался, не пора ли мне бежать, когда увидел очередное сообщение — пока я мусолил свои мысли, «они» обо мне не забывали, они точно всё поняли. И у них, всё по-прежнему, есть мой адрес. А есть ли у меня время? И надо ли бежать, если я сейчас трогаюсь рассудком, а самым правильным решением представляется забиться в угол и качаться? Именно качаться, не плакать, а сохранять приятную подвижность. Но я всё ещё был не до конца честным с собой: лучшим решением для меня оставалось выйти на балкон и открыть окно. И, возможно, у меня будет меньше сомнений в решимости шагнуть дальше, если сейчас я покоряю эверест собственного безумия, будучи загнанным в угол. Я обвинял себя в глупости и легкомысленности — я нашёл такую хорошую и лакомую нычку, которой спокойно мог бы продолжать владеть, если бы только не мои жадность и торопливость. Я виню в своей осечке чувства, которые здесь ни при чём, — они ни при чём, они — капля в море голодания с жаждой адреналина, дофамина и прочих редких радостей жизни. Но я ем ведёрко вкусного мороженого и понимаю, что меня оставили в покое. Даже от них оказалось отделаться проще, чем от себя. Нет, себя я точно не оставлю: не при саморазрушении, которое бережно и ласкающе плетёт морской узёл на моей шее. Оно затягивает и тянет на себя: даёт мне задохнуться, чтобы услышать нервное блаженство в моём голосе, когда отпустит и мне придётся упасть, лакая воздух. — Авантюрин, тебе нужно заполнить согласованную форму, — кидает мне в спину Яшма и идёт дальше по длинному коридору, стуча тонкими и высокими каблуками. Так, просто бросается распоряжениями, даже не смотрит на меня. Если подумать, тут никто не смотрит. Я тоже шёл по коридору большого здания, выделенного для моей работы, — для «белой» корпорации с прозрачностью в трудовых отношениях. Наверное, с такими доходами, я мог и не связываться с мошенниками, чтобы не оглядываться сейчас подозрительно по сторонам в ожидании, что мне на запястья наденут холодные металлические наручники и больше ничего не будет, как прежде. Но я так думаю, будто бы прежде было хорошо: мне же радоваться нужно холодным и увесистым наручникам, если они изменят мою жизнь и избавят меня от прошлого, поклявшись пред алтарём, что не станут его повторять. Но сколько я протяну на несвободе, будучи птичкой, что привыкла к хорошим клеткам — к таким, что не позволяют увидеть свою истинную форму. Я задумался, как же живут Воскресенье и Зарянка? И остыл, сразу же. Они не тюремные заключённые, чтобы рассуждение о них было чем-то корректным. Мошенники не выпрыгивали из-за угла, борцы за правосудие не пытались меня публично казнить. И, будем честны, меня никто не искал. Тем-более мошенники — зачем, если это мой титул? А теперь, может, и клеймо. Выгравированное на моей душе, идентично «slave» на шее. Но какое же это клеймо, если, чтобы его увидеть, требуется лицезреть меня полностью обнажённым. И я рассуждаю не об одежде, я про свои внутренности, которые даже сам не вижу, если не стану сильно на них сосредотачиваться. Но они не смотрят, даже поверхностно не смотрят. Есть ли тогда резон переживать? Я нажимаю кнопку вызова лифта и непроницаемо жду: сегодня я оделся с иголочки: глаженные рубашка и брюки, блестящие чистые туфли и новые меха — всё это в комплекте со свежей укладкой и сердитым одеколоном. Смешно, вчера я думал, что больше не стану просыпаться. Наверное, мне следовало побольше спать, хотя бы ради решимости: с моей стороны очень жестоко оставлять её в одиночестве и не подпитывать силами, когда она извивается от нетерпения и проявляет готовность, а я проваливаюсь в восстановление энергии. Зачем мой организм так яростно требовал эту энергию, если потом я потрачу её на борьбу со своей жизнью? А война уже давно закончилась, сражение продолжается только в моём сердце. Я спрятал правую руку за спиной в кулаке, воображая, как бы хотел сейчас раскурить сигарету. Двери лифта всё-таки открылись. Соизволили меня впустить, не заставляя ждать на чистом, отражающем человеческие очертания полу. Лучше бы закрылись: я эпатажно закатил глаза и цокнул языком, заходя в кабину лифта с уже скрещёнными на груди руками. Внутри стоял Рацио, холодно и нечитаемо на меня смотря: я уверен, он смотрел бы так на всех, кто присоединится к его недолгой компании. Просто, это же Веритас, он не возится с мобильным телефоном или книгами, когда едет в лифте. Он просто едет, у него есть точка отправления и точка назначения, и с этой парой они неделимы. Мне не нравилось, что представителей гильдии эрудитов стали чаще к нам приглашать. Мы со своей работой хорошо справляемся и без них, особенно без Веритаса. Я, признаться честно, уже утомился видеть его лицо: высокомерный консерватор, коий властно и ритмично ходит по коридорам нашей корпорации. Это не его корпорация, она наша. И, если потребуется, я буду кричать об этом Яшме и Алмазу. Только они меня не послушают. И я знаю, что они будут правы. Как бы там ни было, сейчас мне предстояло ехать с Веритасом вместе какие-то несколько минут. Не такое страшное количество времени, чтобы лезть в агонии на стенку, заставляя кабинку упасть вместе с нами, сразу в лифтовую шахту. Забавно, но мы, как раз, едем наверх: шансов на выживание у нас не будет. Только если Веритас не захочет погеройствовать, но от этого я уже отмахнулся. — Какими судьбами? — Дразнящим голосом я обратился к нему и спиной облокотился рядом. — Глупый вопрос. Задание, — но уверенный и чёткий ответ оппонента. Рацио опять говорил как робот. С момента нашего знакомства я сомневаюсь, что он умеет как-то ещё. — Тебя как ни спроси, ты — «задание, задание, задание». Может, переведёшься работать в корпорацию межзвёздного мира? Я уверен, у нас платят побольше вашего, — и я фальшиво усмехнулся. — Господин Авантюрин, мне не интересны ваши провокации и предложения, — «о, он всё-таки посмотрел на меня», — я занимаюсь здесь своими делами, которые имеют куда бо́льшие ценность с охватами, нежели ваше желание вывести меня из равновесия. Конечно, всё имеет большую ценность, если сравнивать со мной. Я поморщился: незаметно, как я думал. Но я все равно не был согласен с его словами — как минимум, со второй их половиной. — Бросьте, никто не пытается вас вывести, вы просто не умеете поддерживать неформальные беседы, — я вершил контрнаступление. И я не врал, мне не хотелось выводить Веритаса на негативные эмоции. Он мне не нравился, но не настолько, чтобы желать ему зла. А если быть ещё честнее, то он мне нравился. Но одно не исключало другого. После контакта с ним мне хотелось срочно сыграть с кем-то выигрышную партию в покер, чтобы не вспоминать его надменного лица, которое во всём считает себя правым. Ну, либо же я так думал. Ещё мне не нравилось, что он меня видел. — У меня есть друзья, и я умею вести неформальные беседы, это вы не умеете выражаться тактично и вежливо, сохраняя профессионализм и взаимоуважение, — Рацио говорил, как резал. Серьёзно и без запинок, так теперь ещё и смотрел на меня своими янтарными, сверлящими глазами. Но он на меня не злился: возможно, был сейчас даже более нейтрален, чем я. — Я умею. Просто, с тобой и тебе подобными не хочется, — я победно фыркнул и отвёл глаза в сторону, не желая играть с ним в гляделки. И я говорил правду: не со всеми же людьми я глумлюсь и издеваюсь, а друзей я и вовсе очень уважаю и ценю. А у меня были друзья? Я омрачился, вспоминая, как карабкался по карьерной лестнице после приглашения Яшмы, оставляя позади всех, с кем мы успели подружиться на начальных этапах работы. Кажется, сейчас мы общались только с Топаз. И когда я последний раз отправлял ей сообщение? Даже если я не знаю ответа на этот вопрос, по крайней мере, мы видим друг друга на этажах. Для неё я не пустое сотрясение воздуха. — Авантюрин, тебе нехорошо? — Холодным и спокойным голосом интересовался Веритас, либо принимая приглашение на переход на «ты», либо специально нарушая субординацию. — Почему должно быть плохо? — Вот сейчас уже я непонимающе на него повернулся. — Не ври мне, что тебе хорошо, — слова Рацио котировались моим разумом как острые лезвия, ползущие по моей коже в попытках найти самые выпуклые вены. Но больше всего меня раздражало не это. Меня изводил фактор своей видимости. Веритас меня видел — он смотрел не сквозь меня, а на меня. Он видел меня голым, полностью обнаженным, раздевая меня глазами до последней тряпки. Но, к своему же сожалению, я подразумеваю не тело и его наготу — я думаю об оголённой душе, которую Рацио бесстыдно изучает внимательными глазами, превращая меня в свой эксперимент. — Мне отлично. Пошёл бы ты куда подальше, — теперь на моём лице появился оскал, а глаза сузились и напряглись. Но я не давал ему фору, ведь я спокоен и счастлив. Я приготовился выходить из лифта, уже скоро будет мой этаж. — Дела так не делаются, — «да что ты, правда, Веритас? Будешь мне читать нотации?» — Сегодня ты выглядишь более неважно, чем обычно, когда мы видимся. Ты хорошо спишь? — При чём здесь мой сон? — Он меня раздражал и с каждой секундой всё сильнее. Я стоял к нему спиной и ждал, когда тяжёлые двери распахнутся передо мной. — При том, что у тебя все паттерны бессонницы, — Рацио сухо констатировал факт. Я даже не мог понять, издевается ли он надо мной или всерьёз является эмоциональным инвалидом. Может быть, этот вестник ненастья генерирует свою речь нейросетью? — Я пью много кофе, поэтому на меня никак не влияет, — я дёргано пожал плечами и уверенно сказал это в надежде, что Веритас от меня отстанет. А потом мы притворимся, что диалога в этом лифте никогда не было. — Это вредно для твоего сердца, — ещё одно сухое утверждение. Я опять поморщился, на этот раз точно зная, что Рацио не видит эмоциональность моего лица. От мысли, что я хочу ему сказать «для моего сердца вредно и опасно говорить с тобой», моя душа сокрушённо заскулила. Удача была на моей стороне: я знал об этом всю жизнь — с тех пор, как меня приняли в корпорацию межзвёздного мира. С тех пор, как вся моя семья погибла, а меня продали в рабство. С тех пор, как я стал тем, кто заслуживает всего, что с ним происходит. И поэтому, благодаря удаче, двери лифта открылись, выпуская меня на белый свет. Я сделал решительный шаг и опешил, моё сердце упало, а лицо побледнело. Потому что за правую руку, за кисть, Веритас меня крепко и аккуратно схватил, не давая пройти дальше. Мне оставалось благодарить буржуазию и всевышнего за инновационные механизмы, включая лифт, которые наша корпорация могла себе позволить. Всё остановилось в ожидании нас, двоих людей. — Тебе следует поговорить со мной, — Веритас не собирался отпускать мою руку. Я повернулся и разбито посмотрел на него: — Зачем ты до меня докопался? — Ты не должен противостоять всему миру в одиночестве, — мне всё ещё было сложно уловить в голосе Рацио нечто доброе или положительное, но его действия говорили об обратном. Пожалуй, люди и правда бывают слишком разными. — И в чём здесь твоя выгода? — Я пытался, видят эоны, я пытался найти подвох и убраться от Веритаса подальше, больше никогда не вступая с ним в тесный диалог. — Я протягиваю тебе руку помощи не из-за выгоды, — Рацио, с осторожностью, переместил захват с запястья на мои пальцы. И я был готов поклясться, пару раз он призрачно и нежно провёл по ним подушечкой своего большого. Больше всего меня настораживала искренность, с которой он говорил. «Иди к чёрту, Веритас». — А зачем? Доктор, ты насильно задерживаешь представителя каменных сердец, которому нужно работать, — я сделал акцент на своём высоком положении, предоставляя Веритасу шанс немного образумиться. — Прийти в норму тебе нужнее, Авантюрин, — меня выводил из себя его решительный и твёрдый голос, который совсем не колебался, как скала, — потому что я знаю, тебя беспокоит не только сон. И я не хочу оставлять тебя на произвол достаточно предсказуемой судьбы. Я даже вздрогнул. Не специально, так, по чистой случайности. Я, малость, просто не ожидал. Только сейчас мне стало понятно, что Веритасу не составило бы труда прознать о всех моих аферах и мошеннических операциях — я же занимался этим на его поле боя, на интернет-сервисах. — Авантюрин. Ещё не поздно. — Что не поздно? Сдаться тебе с поличным? Сесть в тюрьму? Пойти плясать под твою дудку? — Я задавал иронизирующие вопросы, а потом засмеялся. Предполагаю, достаточно истерично. Но вот, доктор Рацио изменился в лице. Его выразительные глаза расширились и в удивлении приклеились ко мне. Веритас сильнее сжал мою руку и, наверное, ждал ответов. Я озадаченно на него смотрел, мой смех закончился, а всякий энтузиазм пропал. На место всех чувств пришла вязкая и гнетущая тоска. Так значит, он не знал обо всём, что я успел натворить за то время минувших месяцев и продолжал творить по вчерашний день. Возможно, продолжу и завтра. — Авантюрин, — либо я бредил, и мне было пора в больницу, либо голос Рацио смягчился, — что ты сделал? Мне не нравилось всё, что стало происходить далее. Он сократил дистанцию между нами, сделав пару шагов мне навстречу. А потом медленно протянул свою вторую руку к нашему «рукопожатию». Пытается меня раскрепостить своими психологическими методиками. — Вот видишь, ты совсем не распознаёшь шутки, — я продолжал игру и, чего таить, не уступал Веритасу в убедительности. — Ты не шутил. Авантюрин, это серьёзно. Пожалуйста, поговори со мной, — в его голосе не было мольбы, но была зачаровывающая сила. — А теперь ты меня посадить хочешь. Вот видишь, лицемер, — я хмуро усмехнулся и дёрнул несвободной рукой, но чужая хватка никуда не делась. — Я бы никогда так не сделал, — Веритас с такой ювелирной точностью сделал эмоциональное ударение на слове «никогда», что я полностью пропал. Я больше не понимал, что мне с ним делать, как избавиться от гильдийского груза и как испариться обратно, на безопасное расстояние от любопытных гостей в моём мире. — Ты очень подло играешь, решая подступиться ко мне слишком близко, — а вот я решил гнуть свою палку до конца. Даже если сам уже не верил, что мой барьер имеет смысл. Должно же хоть что-то иметь смысл? — Если тебе легче думать так, то пусть, — Веритас сохранял титаническое спокойствие. А я был в замешательстве. Возможно, поэтому и не смог придумать чего получше, кроме как направить все свои силы на выход из лифта. Я попытался сделать несколько увесистых шагов и дёрнуть руку. Однако, почувствовав сопротивление, Веритас дёрнул меня внутрь, на себя. К моему сожалению, я сильно проигрывал ему в физической силе. Двери лифта снова захлопнулись и оставили нас с Рацио наедине. Думаю, он не такого результата добивался, но, чтобы я не расшибся о железную кабину при названном падении, он поймал меня в руки и прижал к себе первым. Однако, стоило мне обрести равновесие, Веритас ослабил хватку и отпустил меня. Когда он прикасался ко мне, то образовал крепкими и надёжными руками обруч вокруг моей тонкой талии. Меня удивляло, что за такое количество времени он так и не причинил мне и малейшей физической боли. Даже ненарочно, а ведь было очень легко ошибиться. Я с неохотой отстранился от его груди, запечатлив в памяти наш нежный тактильный контакт. А потом я поднял на Веритаса свои глаза. Кажется, я впервые увидел в свете янтаря такой букет эмоций и чувств. Там крылось и неподдельное беспокойство, и любопытство, и озадаченность, и нежность, и даже вожделение. — Рацио, зачем ты в это лезешь, — я тихо засмеялся и покачал головой, закрывая глаза. — К сожалению, человеческие чувства, какими бы они ни были, далеко не всегда поддаются рационализации и здравому смыслу, а моё с тобой сегодняшнее столкновение — лишнее тому подтверждение. — Кажется, я опять попал в рабство, — я схватился правой ладонью за лоб и не мог перестать смеяться, подозревая Веритаса в шантаже. Но была ещё одна разновидность рабства — чувства, которым не смог приказать даже Рацио, так смогу ли я? — Сначала ты мне всё расскажешь, а потом мы подумаем над решением, — пока Веритас предопределял наши дальнейшие действия, лифт дёрнулся наверх. Такой же резкий переход, как когда-то ранее социальный лифт, унёсший меня в облака. Тогда я ещё не знал, что они окажутся сахарной ватой, которая растает, и мне придётся падать спиной на вершину высокой горы, позволяя той проткнуть меня насквозь. Я не умел предопределять своё будущее, и поэтому, окажутся ли грядущие облака зыбучими песками, в которых я захлебнусь и бесследно исчезну, покажет только время. Но сейчас я не верю сам себе: я спокоен. И даже если это состояние распространяется только на несколько часов, я сохраню своё спокойствие. Свести счёты с жизнью я успею всегда.