То, о чем не говорят

      На самом деле, когда Иннополис узнала, что является воплощением города, то думала, что на этом странности их мира заканчиваются.       Сейчас же, сидя в своей комнате, давно не знавшей проветривания и солнечного света, и пытаясь пройти сложный уровень в очередной фэнтезийной рпг, она вдруг поймала себя на мыслях о том, что ее возможностей, как у воплощения, ей категорически не хватает: она завидует. Да, она город, жила долго и могла управлять жителями одним лишь разговором, но все это нельзя было увидеть невооруженным глазом, а потому — казалось ничтожным по сравнению с цветными завихрениями элементальных сил, кружащими вокруг персонажей игры.       Новизна воодушевления тем, что она — целый город, что увлекала ее первые годы, прошла, сменившись скукой от медленного хода прогресса и не слишком веселой работой; утешение она находила себе сейчас в ярких виртуальных мирах, где об этом можно было забыть.       Тяжело вздохнув, она запрокинула голову, разминая шею и с раздражениям понимая, что окно открыть, все же, придется.       А как же было бы удобно, если бы и у нее были сверхспособности…       Можно было бы не вставать со стула, а просто создать какой-нибудь поток воздуха и так толкнуть окно, чтоб оно открылось само. Или и вовсе сразу подуть на себя, чтобы не заморачиваться лишний раз; варианты были, была бы у нее хоть какая-нибудь сила. На пробу она, протянув руку в сторону зашторенного окошка, напрягла ее, вырисовав кистью в воздухе малопонятный жест, но, конечно, ничего не произошло.       Телефон звякнул уведомлением, и она нехотя поставила игру на паузу, — благо сейчас она играла не по сети, а, значит, можно было заставить все замереть в одночасье, хоть какая-то “сила”. Мир по ту сторону монитора затих, покорно повинуясь ее воле, и Иннополис нехотя потянулась к устройству, чтобы проверить, стоит ли написавший того, чтобы прерывать ее окончательно.       Как оказалось, стоил: ее встретило напоминание о сегодняшнем билете в Москву, о котором она, заигравшись после работы, совсем позабыла, и так и пропустила бы, не приди ей это сообщение. Она тут же подскочила со своего места, как ошпаренная, и начала носиться по комнате, вмиг выбрасывая из головы все свои мысли до.       Паспорт, флешка с копией отчета, вдруг на месте в почте он не откроется, “приличная” одежда, чтобы не ругалась, если узнает, мама. Посадочный талон был у нее в телефоне, и такси, к счастью, заказалось за минуту; встав посередине комнаты, все еще освещенной только ее монитором, она начала думать, что могла забыть.       Кажется, взято было все. Переживать больше не стоило.       Решив еще раз проверить время вылета, она подняла телефон, нажимая на кнопку включения — но тот не отозвался, оставаясь темным. Она попробовала еще раз — результат тот же.       Блин! Информация о такси, посадочный талон… Заряжать бы технику одной силой мысли!       Не имея времени развить эту светлую мысль, она схватила со своего стола пауэрбанк, выдернув из розетки удлинитель и прерывая этим жизни всей включенной в комнате техники, бегом покинула комнату, разматывая лежавший в кармане зарядный провод.       Пока она была такой вот бессильной, справляться приходилось хитростями и благами цивилизации.

***

      Иннополис все же успела на свой рейс и прилетела в Москву вовремя. Стоя сейчас уже около его кабинета, она надеялась, что он не спит на своем рабочем месте, ведь она, приезжая спозоранок, уже не раз заставала его — может, Иделия тоже иногда дремала за работой, но она-то работала из дома, из своего удобного геймерского кресла, и это было совершенно другим делом.       Можно было, конечно, прибыть к нему и позже семи утра, и точно застать его в состоянии бодром и готовом к работе, но она не слишком хотела пересекаться с остальными наукоградами, которых Московский наверняка так же попросил явиться сегодня сюда. Едва получив неделю назад дату ежегодного отчета по отработке наукоградского финансирования, она решила отстреляться самой первой и улететь обратно, к себе; подальше от этих холодных, неуютных и всегда полных фальшиво улыбающимися людьми офисов и поближе к своему компьютеру. Суета Москвы не привлекала ее совершенно; единственное, что сейчас радовало, это то, что она не осталась снизу, у подножия башен Сити. Здесь, в коридоре одного из верхних этажей, может, и было прохладно — наверное от того, как близко они находились сейчас к небу, с которого валил снег, — но зато, хотя бы, не было людей.       Может, она просто еще не доросла до того, чтобы понимать, почему к такому хаосу и темпу жизни стремятся все большие и не очень города, грезя хотя бы приблизиться к столичным скоростям. Сейчас ей было куда интереснее представлять, что она идет на растерзание в логово огнедышащего дракона и уйдет победительницей, вырвав из его пасти заветное финансирование новой части кампуса своего университета.       Это совещание, подумала она, стучась в большую дверь в комнату главного босса подземелья, называемого “Россией”, было просто рядовым квестом с вполне понятными целями и опасностями. Беспокоиться ей было совершенно не о чем.       Ответом было довольно тихое “войдите”, что указывало на бодрствование Москвы и возвещало о начале их “схватки”.       Кабинет столицы — его логово, — совершенно не изменилось с прошлого ее визита. Он выглядел, как и всегда, как очень официальное, слишком пустое и совершенно неуютное рабочее место, от одного взгляда на незаполненный почти ничем простор, становилось немного зябко: его рабочий стол, рядом с которым стояло кресло для того, кто приходил ему на растерзание, и белые стены с парой каких-то минималистичных картин, схемой метро, картой города и страны.       — Доброе утро, Иделия Рустамовна. Вижу, Вы ранняя пташка; просто хотите побыстрее покинуть мои владения, или возник какой-то срочный вопрос? — Москва оторвался от своего компьютера на секунду, когда дверь за девочкой закрылась.       Выглядел он не устрашающим, как полагалось боссу подземелья, а, скорее, невыспавшимся, пусть его тон и пытался казаться бодрым. Под его глазами залегли огромные круги, и рубашка его была слегка помятой, хотя все еще выглядела сносно. Несколько выбившихся из общей массы прядок он поправил еще в самом начале, как Иннополис зашла; одна из них, самая упрямая, упала ему обратно на лоб, заявляя, что он, может, и столица, но ей не указ.       Но скучный мир — скучные в нем и боссы. Что поделать.       И проходить их тоже надо было довольно скучно.       — Здравствуйте, Михаил Юрьевич. Вопросов никаких нет; я здесь просто для отчета.       Столица только кивнул ей в ответ и потянулся за чашкой кофе, стоявшей на краю стола, судя по ее виду, всю ночь. Разводы на стенках чашки свидетельствовали о том, что Москва начал пить его еще когда он был свежим и горячим; сейчас же он наверняка был уже холодным, что столицу, крутящего пока чашку в руках, кажется, ни капли не смущало.       Как вообще можно пить холодный эспрессо? Неужели это был секрет столицы, чтобы так долго не спать?       Зелье бодрости…       — Тестирование беспилотного такси начато и проходит без накладок, — зашла Иделия с козырей, наученная мамой, что именно такое выбивает наибольший интерес; и, действительно, Московский даже оторвался от своего компьютера, слушая теперь внимательно. — И да, я думаю, в Москве, когда закончится первичное тестирование у меня в городе, можно будет запустить их тоже; все проходит гладко. Предложения по тому, где и как это можно протестировать и в Вашем городе, уже у Вас на почте; в перспективе можно будет распространить это по всем основным регионам страны…       Московский внимательно слушал ее и кивал, отвлекшись лишь раз для того, чтобы найти и открыть присланный план; кажется, эту битву Иделия пока выигрывала. Она была в своей тарелке и говорила о том, что знала и любила; только ради таких моментов она и терпела остальные свои обязанности, заниматься которыми совершенно не переносила.       В какой-то момент Москва, когда Зилант затихла и стала рыться в своих документах ради одного из графиков, бросил свой взгляд вниз, на свой внешний вид. Слегка поморщившись, он пригладил ткань руками; Иделия решила, что это прекрасная возможность найти сразу все, что понадобится ей для дальнейшего рассказа, и отвела взгляд в папку, на ненавистные бумаги.       Ей даже десятка лет от основания нет, а с нее уже спрашивали, как со столицы субъекта.       Регулярно хотелось, наплевав на всех, просто остаться дома, занимаясь только программированием и играми. Она пошла бы в геймдев, не будь городом — так, наверное, к нескучным виртуальным мирам приблизиться было реальнее всего.       Когда Иннополис подошла к столу Московского вплотную с найденными схемами и графиками, то сперва не заметила ничего странного; подняв же взгляд выше, на него самого, ее глаза расширились, подмечая незначительную, но невозможную деталь. Рубашка была теперь выглаженной идеально, даже слишком — такими ровными ткани она видела только на манекенах, где одежду гладят уже надетой на “модель”.       — Так вот, насчет финансирования… — сказала Иннополис медленнее обычного из-за того, что пыталась осознать, как такое могло получиться.       — Что-то не так? — Москва, который пододвинул к себе кружку, заметил изменение в ее тоне, и поднял на нее вопросительный взгляд.       — Нет. Все хорошо, Михаил Юрьевич, — девочка подняла руку ко рту и прокашлялась. — Просто задумалась. Так вот, на этом графике показан прогноз роста…       Она не впервые заметила у большого города такую странность; это не давало ей покоя последние пару лет. Какие-то маленькие, незначительные детали, на которые и обращать внимание-то странно, сперва казались случайностями и надумыванием, но, как известно, один раз случайность, два — совпадение, а три — уже тенденция.       Однако вопрос, который можно было бы задать, все никак не формулировался; все наблюдения казались слишком мелкими, недоказуемыми и глупыми, чтобы переспрашивать на месте; вот, как сейчас например. Не спросит же она у столицы России про мятую рубашку, ставшую глаженой; даже в мыслях это звучало неприлично и грубо. К тому же, вдруг остальные города считали это чем-то очевидным, и она сойдет глупой?       Когда-то она предприняла-таки попытку спросить, что происходит, у Нижнекамска; тот тогда строго посмотрел и сказал, что говорить об этом не принято, а так же взял у нее обещание, что она никогда не полезет с такими вопросами к столицам федеральных округов, а тем более — к Казани или Москве. Понятнее не стало, но, что не спросит, поклялась; может, что-то неприличное, как бывает у взрослых, и ей рано знать.       Но интересно было, на самом деле, до ужаса. А в этом, реальном мире, интересного и так было мало.       За этими рассуждениями Москва тем временем дочитал ее отчет о деятельности НТИ, и похвалил, откладывая отработанные материалы:       — Отлично, Иннополис, спасибо. Я направлю некоторые данные на перепроверку — уж больно оптимистичные они, не верится, — хотя, думаю, что проблем не будет, — сказав это, Москва потянулся в своем кресле и обхватил двумя руками кружку, будто грелся о холодный кофе. — Одобряю все, что есть. Появится что-то еще, сообщай; раз почва плодородная, надо брать от нее все, что можно.       — Хорошо, поспрашиваю в университете по планам на проекты, и, если что, отпишусь...       — Всем бы поучиться у тебя. Иногда даже моя область теряется, хотя, казалось, образец для подражания находится к ним ближе всего, — немного мечтательно протянул Москва, разминая затекшую шею. — Повезло же Камалии, карге старой, что у нее под боком такая звездочка подрастает.       Проговорив это, он задумчиво посмотрел в кружку, но в следующую же секунду продолжил:       — Может, действительно, поучиться у тебя моим ребятам; шустрые, а такой инициативы и внимательности нет. Поменялись бы с Казанью ненадолго; пусть порезвятся у нее там, а ты здесь опыта наберешься.       Конечно, у нее была инициатива. Если бы она не искала в свободное от работы и игр время на форумах идеи для проектов в своем городе, точно со скуки загнулась бы, не появляясь на улице.       — При острой необходимости могу стать заместителем столицы: только попросите, — подняла глаза на Московского она. — Думаю, что с и Вашими обязанностями я справлюсь.       Москва на это заявление заливисто рассмеялся:       — Не думаю, что сейчас это хорошая идея; наш Александр Петрович последний век не слишком, конечно, склонен к мстительности, но как бы не обиделся и не ушел в состав какой-нибудь Финляндии. Нам же не нужно этого, правда? — столица подмигнул ей, подписывая ее заявку на финансирования своим размашистым “М.М.”. — Но на будущее обязательно буду иметь тебя в виду. Счастливого пути домой!       Он поставил кружку, на которой теперь, наконец, Иделия смогла прочитать надпись “Для менее культурной столицы”, на свой стол и начал быстро печатать что-то на клавиатуре; мягкий звук качественных клавиш порадовал геймерское ухо Иннополиса. Она кивнула ему на прощание, взяла подписанный документ и вышла, радуясь пройденной идеально и с первого раза битве; но что-то на периферии сознания не давало ей полностью успокоиться.       Только заходя в вестибюль станции метро “Деловой центр” она поняла вдруг, что именно так ее встревожило.       Из чашки столицы, когда он поставил ее на стол, едва заметно поднимался пар.

***

      Иделия догадалась.       Не сразу, конечно, — ей потребовалось еще несколько месяцев бессонных ночей перед таблицами, куда она, наконец, внесла и систематизировала все, что смогла вспомнить из замеченных странностей за последние года. Обилие смотрящих на нее и описанных теперь в деталях случаев доказало ей — она не сходит с ума и не выдумывает.       Главным доказательством, по праву занявшим первую строчку ее импровизированного “рейтинга”, стал недавний случай с Волгоградом.       В тот день мама взяла ее на собрание Поволжья секретарем, потому что Иннополис в силу специализации своего города, с младых ногтей быстро обрабатывала информацию и спокойно могла запомнить большой ее массив, умея почти дословно пересказать собрание после. Волгограду, приехавшему из-за обсуждения экологии Волги несмотря на то, что он был из другого округа, тогда не хватило места за столом. Нижний Новгород, Ульяновск и Иннополис предлагали ему свои места, но он отказал каждому из них, сказав, что не будет обделять старшего по должности, женщин и детей, и постоит.       Облокотился он на дверцу огромного старого шкафа с документами, от которого десятилетиями не мог избавиться столица Поволжья, каждый раз говоря, что к следующему собранию обязательно его заменит.       Почему-то в этот день рядом с их офисом делали ремонт на улице, откалывая облицовку с таким рвением, что стены тряслись почти по всему зданию. Собравшиеся старались не обращать на это внимания и сосредоточиться на вопросах встречи; но катастрофы, для которой уже сошлись в один ряд все возможные звезды, было не избежать.       На четырнадцатой минуте собрания шкаф, даже не скрипнув в качестве предупреждения, не выдержал, и рухнул со спины прямо на затылок воплощения города Волгограда и таким душераздирающим скрипом и хрустом, что его было слышно даже с закрытыми ладонями ушами. Пыль поднялась клубами, словно произошел небольшой взрыв; щепки разлетелись по всем углам, оседая на каждой поверхности комнаты, посыпанные местами опавшей с потолка штукатуркой.       Это не выглядело событием, которое можно пережить без серьезных травм даже городу. Черт возьми, да если воплощение не было миллионником, то его определенно убило бы!       Но пыль осела, и все ее самые страшные предположения осели вместе с ней на пол, придавленные неоспоримой, но совершенно необъяснимой картиной перед ней: Григорий Федорович все так же непоколебимо стоял на ногах точно в том же месте, где находился и до этого.       Шкаф, — точнее то, что от него осталось, — разломился надвое в местах, где должен был встретить его тело, и лежал теперь, разрушенный, по обе стороны от Волжского, не оставив на нем даже царапины. Единственным, что в облике Волгограда напоминало о произошедшем, осталась штукатурка на одежде и волосах; он стряхнул их и, прокашлявшись от пыли, аккуратно переступил деревянный мусор на полу, подходя к остальным.       Он тогда промолчал.       Промолчали все.       Промолчала и Иделия, рассудив, что, раз никто ничего не сказал, то и ей, вероятно, не следовало.       Сразу за этим случаем в таблице оказался обозначен и другой, произошедший прошлым летом, но списанный на невнимательность; теперь же, на фоне всех других, он имел вес. Речь шла о Петербурге на ПМЭФ.       Столицы округов, крупные промышленники и наукограды тоже ездили туда подобно людям, послушать про последние разработки и поделиться опытом их внедрения; Иннополис, выступавшая перед ними последняя как раз таки с рассказом о тестировании беспилотного такси и его влияния на город, стала там свидетельницей еще одной удивительным образом не случившейся беды.       Сидели они в самой отдаленной от людей части здания, чтобы заблудившийся участник-человек не мог случайно подслушать и побеспокоить их; это было первым шагом к проблеме. Вода, выданная каждому в небольшой бутылочке в самом начале, закончилась еще на втором часу презентаций, а еды не было и вовсе, кроме совершенно ужасного песочного печенья; и кулеры, и столовые были сосредоточены там, где проводили свою часть форума люди. Еще было душно, а окно — всего одно, под потолком; одетые официально воплощения потели и пытались обдувать себя документами, но и это переставало спасать.       Когда, наконец, настала ее очередь, она облизнула пересохшие губы — воды не осталось не то, что у нее, даже у Москвы, начинавшего, кажется, дремать в первом ряду, — и начала выступать, немного морщась от неприятного ощущения в сухом, как сено, горле.       А потом Владивосток, втихую доедавший проклятое рассыпчатое печенье, захрипел, схватился за горло и упал со своего стула вперед, издавая звуки, достойные фильма ужасов.       Первым среагировал сидевший прямо перед ним Романов, быстро и решительно отодвигая свой стул и наклоняясь к Приморскому. Вырванный из дремы Москва не успел еще даже повернуться на происходящее, когда северная столица обхватил грудную клетку Владивостока сзади и, приподняв, надавил на нее; непроглоченный кусок печенья выпал из его рта, и он жадно начал глотать воздух, страшно сипя.       Иннополис, помнится, подумала тогда, что абы-кого не берут в замы столиц, и надо бы тоже выучить первую помощь, но быстро забыла об этом, заметив, как Санкт-Петербург протягивает пострадавшему коллеге взятую изниоткуда полную бутылку воды.       Воды, которую ему неоткуда было взять.       Тогда Иделия списала все на то, что, может, не обратила внимания, и у него-то как раз вода оставалась, просто она не заметила этого со сцены; но навязчивое чувство, что она видела у ног Романова пустую бутылку, когда поднялась на сцену и впервые оглядела аудиторию, не отпускало ее.       Но остальные, опять же, промолчали.       Такие ситуации, сложенные в единую стопку, уже переходили грань ее “показалось”. Нет, она, конечно же, могла опять попытаться убедить себя в том, что Григорий Федорович просто очень сильный, а Александр Петрович всегда носит с собой запасную бутылку воды во внутреннем кармане пиджака, но банальная логика, здравый смысл, а главное, детское желание верить во что-то волшебное, перебарывали все это, зажигая в ней интерес.       Она должна была узнать правду, даже если ее предупреждали, что о таком говорить не принято.       Именно сейчас, протрясшись в стовосьмом автобусе и еще раз хорошенько все взвесив, она стояла под маминой дверью, чтобы задать, наконец, этот вопрос. О приезде своем она не предупредила, и по телефону спрашивать не стала тоже — если тема действительно такая серьезная, как ее напугали однажды, наверное, лучше с глазу на глаз.       В конце концов, не станет же мама злиться на своего ребенка за глупые вопросы? Разве отвечать на них — не прямая задача родителей?       Набравшись смелости и сказав себе, что ничего страшного не будет, Иделия позвонила в дверь.       Судя по крайне раздраженному возгласу матери, который было слышно даже из-за закрытой металлической двери, время она выбрала для такого разговора, все-таки, так себе; но не убегать же теперь…       Дверь открылась, и Казань, не слишком удивившись внезапному визиту, которые были у них в порядке вещей, обняла ее прямо с порога, но тут же отчитывая:       — Уже поздно; о чем ты думаешь? Тебе не следует выходить из дома одной так поздно, — начала читать нотации мама, как делала вместо приветствия только тогда, когда кто-то уже успел вывести ее из себя. — Ты хоть знаешь, какие люди еще совсем недавно ходили по моим улицам?       Иннополис знала, тайно восхищаясь мамиными фотографиями, оставшимися с девяностых, но благоразумно промолчала, чтобы не переводить ее гнев на себя.       — Сәлам, әни, — сказала она, проходя в квартиру и закрывая за собой дверь.       В прихожей стояла большая пара черных ботинок, облепленная грязью; кажется, сегодня Иннополис была здесь не единственной гостьей.       — Я тебе еще раз говорю, — пошла Казань обратно на кухню, продолжая прерванный, видимо, приходом Иделии диалог. — Не собираюсь я участвовать в этих бреднях Московского и отдавать ему кого-то из своей области, даже на время; они не вещи и не питомцы, Юр. А уж тем более — мою Иделию.       Видимо, столица все-таки довел высказанную ей тогда идею до реализации, и действительно хотел на время поменять несколько молодых пригородов из разных частей страны местами.       Иннополису было, по большей части, все равно, откуда писать код, были бы интернет, тишина и темнота; но вот мама, видимо, была не в восторге.       — Не знаю, я согласился отдать Серегу. Знаешь, как он этих цыплят белобрысого гоняет? — веселый и будто бы поддатый голос дяди Юры здорово контрастировал с маминым. — Пусть повеселится, а я посмотрю, на что годны его столичные белоручки.       Увидев, как на кухню прошла Иделия, Челябинск, просияв пуще прежнего, встал со стула и раскинул руки, приглашая в объятие:       — А вот и моя любимая племяшка!       Пусть “любимыми племяшками” дядя Юра называл, кажется, всех подряд, Иделии он нравился своей искренностью и отсутствием скучных ужимок; она с готовностью бросилась к нему в объятия, отмечая легкий запах спирта.       Это не насторожило ее, а должно было — пьяный Челябинск был куда любвеобильнее трезвого. Подхватив ее за талию, он закружился с ней вокруг своей оси, как делают с совсем маленькими детьми, и тут уже, как бы хорошо Иннополис не относилась к Татищеву, ей было слишком.       — Сто лет тебя не видел, вообще не поймать нигде, кроме твоей комнаты, хакер ты наш отечественного покроя!       — Юра, поставь ее! — пришла на спасение резким голосом мама. — Иделия и так мало двигается; она после такого вообще стоять ровно не сможет, это тебе не Магнитогорск, которого хоть кочергой бей!       — Да ладно тебе, — отмахнулся Юра, но все же остановился, ставя девочку на ноги. — Видишь? Нормально все!       Все было не слишком нормально: Иннополис немного мутило и шатало. Кухня, казалось, ходила ходуном, и ей пришлось схватиться за штанину Челябинска, чтобы не упасть. Ойкнув, Татищев аккуратно, насколько мог в своем состоянии, усадил ее на свой стул, сам садясь на другой, подальше.       — Но, если возвращаться к старому вопросу, то ты правда думаешь, что дети Москвы станут тебя слушать? Почему ты так уверен, что найдешь с ними общий язык? — Казань, убедившись, что с дочкой все хорошо, отошла к холодильнику. — Они почти все ничего, тяжелее бумаги, в руках не держали последние лет пятьдесят; раньше, может, пока Москва держал их в ежовых рукавицах, что-то и могли, то теперь, поголовно, избалованные лентяи!       — Дети, как дети, просто жить стали получше, — допил свою банку чего-то алкогольного Татищев. — Ты просто злишься, что он подумывает о том, чтобы забрать себе Иннополис.       Упомянутая, которой уже более-менее полегчало, услышала свое имя и начинала вникать в диалог, когда Казань обратилась к ней уже напрямую, пытаясь переключиться с раздражения на что-то потеплее:       — Иделия, суп будешь? Дядя Юра сказал, что есть не будет, потому что хочет остаться ходячим скелетом, но ты же у нас хочешь вырасти, правда?       — Эй! — возмутился Челябинск, прицельно выбрасывая банку в мусорку на другом конце кухни.       — Давай, — хихикнула Иделия, прикрывая ладошкой рот.       Ее мама кивнула и скрылась за дверцей открытого холодильника, доставая кастрюлю, а Татищев, не найдясь, чем уколоть ее в ответ, просто растекся по стулу, доставая откуда-то снизу пару камешков и пытаясь теперь сбалансировать их на столешнице.       Младшая Зилант быстро глянула под стол; там ничего не было. Хотя, может, у дяди Юры эти два камня просто завалялись в кармане штанов — он любил подбирать на улице всякую гадость и тащить себе в гараж.       — Вот, держи, — Казань поставила перед дочкой тарелку, а потом перевела взгляд на своего младшего брата. — Скажи на милость, вот зачем тебе это подсолнечное поле себе под боком? Тебе недостаточно одного Московского-идиота, управляющего тобой, и ты хочешь себе еще и стадо Московских-идиотов поменьше в непосредственной близости? Полезных помощников на Урал не высылают, знаешь ли.       Татищев усмехнулся и водрузил новый камешек на свою импровизированную пизанскую башню.       — Его город и так забирает из наших регионов лучших людей и ресурсы; теперь он еще и зарится на наших детей, попутно избавляясь от собственного балласта! Своим мозги забыл вставить, и хочет теперь забрать мою умненькую Иделию! — Казань посмотрела на дочь взглядом, по которому было понятно, что не отдаст она ее никому ни за какие коврижки. — И твой Серега парень рукастый; не жалко тебе его сил?       — Неа, — достал еще один камень причудливой формы Татищев, зажимая его между пальцев и рассматривая, подняв над головой.       — Мам, суп холодный, — съев одну ложку, Иннополис потянула тарелку Камалии, а затем добавила, когда та взяла ее в руки. — Кстати, Москва тебя старой каргой назвал.       — Назвал как!?       С другого конца стола во весь голос засмеялся Юра, отодвигаясь от своего творения, чтобы случайно не сломать его, пока Казань, покрасневшая от ярости, добела сжала пальцы на несчастной тарелке       — Да что они тогда с Романовым своим детьми не меняются! Провалится эксперимент? Күтләре сегелсен! — в сердцах воскликнула Камалия, забыв о том, что рядом дочь. — Ему кислород в голову перестал поступать в его высотке? Так я ему пару окошек разобью: пусть подышит!       — Это твоя мама ему еще, считай, пока комплименты отвешивает, — заговорецки прошептал Юра Иннополису, перегнувшись через стол. — Пришла бы ты на пару минут раньше, выучила бы много новых слов.       Зря он маму испытывает; она терпеть не будет. Даже Москва, видя ее в таком настроении, по ее рассказам закрывает рот и старается не вступать в дебаты.       Камалия так резко поставила тарелку обратно на стол, что ее содержимое почти вылилось, а сама она — чуть не раскололась. Пара капель попали на Иделию и обожгли ее щеку; больно было до слез. Мама, схватив со стола свой телефон, сломала Юрину башенку из камней и вышла с кухни, громко хлопнув дверью.       — А башенку-то за что; не я же ее назвал старой каргой, а Москва. Пусть ему там все башни в столице и снесет, — Татищев посмотрел на остатки того, что всего минуту назад являлось его башней, а затем, страдальчески вздохнув, сгреб все их в одно место, снова начиная выстраивать свою незамысловатую конструкцию.       Но девочка рядом не была увлечена его трагедией, смотря теперь только в тарелку супа, откуда поднимался пар.       Она только что увидела то, что годами терзало ее и лишало сна. То, чему она сама хотелась бы научиться, но не была уверена, как.       Ну, была ни была.       — И почему она всегда так не делает… Это же так полезно. Хотелось бы мне, чтоб и я так могла; можно было бы просто поставить холодильник у компа, и никуда не отходить, — на пробу сказала Иннополис, внимательно следя за реакцией дяди Юры.       — Сплюнь, — Татищев посмотрел на нее со смесью удивления и тоски. — Тебе оно не надо, малая, поверь.       В смысле — ей это не надо? Каким образом такие способности могут быть кому-то ненужными?       — Дядь Юр, ну хотя бы вы объясните мне! Я уже поняла, что большие города обладают сверхспособностями, я тоже так хочу. Насколько большой надо стать и сколько потребуется тренировок, чтоб я могла этим управлять? Какая сила достанется мне? — Иделия теперь с восторгом смотрела на Челябинск и ждала его слов, затаив дыхание. — Я буду использовать их только во благо, обещаю!       Вопрос задан; пути назад не было. Не то, чтобы этот путь был сильно ей нужен; теперь, после того, как мама нагрела эту тарелку одними руками в полуметре от нее, она не хотела ничего так сильно, как научиться тому же. Любой ценой.       Но Юра и не спешил посвящать ее во все это, подбрасывая один из камешков в воздух и ловя его на полпути к полу. Пару минут он молчал, повторяя это действие; затем, заметив, что младшая Зилант не бросает эту тему, поджал губы, потер переносицу и сел ровно, сложив руки перед собой на столе:       — Поверь, тебе не нужны такие силы, какие есть у твоей мамы и у Москвы — говорил он это негромко, без своей обычной улыбки в голосе, даже с какой-то опаской.       — Так у Москвы все же тоже есть сверхспособности!? Я так и знала! Я догадалась! — воскликнула торжествующе Иделия, вставая с места и радостно подпрыгивая на месте. — Он же, наверное, поэтому и стал таким могучим: активно пользовался пирокинезом и пугал своих врагов! Не зря столица!       Душевный подъем и совершенно ребяческая радость, которые она испытала, впервые за все эти годы получив подтверждение своей теории от взрослого, было не сравнить ни с чем. Все, наконец, имело смысл, и реальный мир обретал теперь в ее голове интерес и яркие краски. Она знала, что не может все вокруг быть таким скучным, каким было для нее все это время, и не мог Москва побеждать других и устрашать одними лишь бумажками.       Впервые жизнь в реальности показалась ей заманчивей игровой.       Быть может, поэтому Москва не хотел, чтобы она пока была его заместителем даже на время: ей нужны были способности для того, чтобы управиться с целой страной, а она их пока в себе не открыла.       Дядя Юра же ее душевного подъема, почему-то, совсем не разделял и, глядя на ее радость, тяжело вздохнул и достал сигарету.       — Тебе и правда никто не рассказывал? И куда Камалия смотрит… Хотя, с ее историей я бы тоже не хотел об этом распространяться, — щелкнув зажигалкой и подпалив кончик, затянулся: Камалия убьет его за курение на ее кухне, поэтому он встал и прошел к окну. — Значит, ты хочешь управлять огнем, как это делает Москва и твоя мама, да?       Что еще за глупые вопросы? А кто не хотел бы управлять огнем?       — Да, я сделаю что угодно! — подскочила к нему она в один миг. — Я хочу…       — Ну, значит, слушай: для начала сожги свой город, — прервал ее еще не начавшийся монолог Татищев. — Желательно до состояния, чтобы его было не отстроить. Чем больше жителей умрет, тем вернее; запри их всех по домам перед тем, как жечь.       …       Она сейчас все правильно услышала?       Иннополис нервно посмеялась, подумав, что это одна из Татищевских несмешных пьяных шуток.       — Или, может, ты хочешь плеваться водой из всех частей тела, как этот северный павлин? Еще проще, затопи свой город! — он выпустил из окна дым долгим выдохом, а потом, добавил. — Для верности, наверное, раз десять нужно.       Он замолчал, снова затягиваясь, пока девочка рядом с ним присела обратно на свой стул, не зная, что и сказать. Мысли в ее голове крутились с бешеной скоростью, пока сама она пыталась сопоставить факты из своей мысленной таблички с тем, что только что услышала.       Москва управляет огнем не из-за того, что родился таким, или так просто решила судьба. Натренировал это не намеренно.       Москва управляет пламенем, потому что чуть не лишился из-за его языков своего города и жизни.       Эта правда отрезвила ее в одночасье; глаза забегали по комнате в поисках причин других способностей.       — Значит, Волгоград такой выносливый после… — она не смогла договорить, прижимая руку ко рту: становилось дурно, голова шла кругом.       — Ага. Но самое страшное, что каждый раз, когда применяют их намеренно, то, мысленно снова оказываются там. Представляешь, чего стоит Москве подогреть свою кружку с кофе? — Юра отвернулся от нее, смотря теперь куда-то в окно и стряхивая пепел. — Он будто каждый раз сгорает заново. Боюсь представить, как нужно зачерстветь, чтобы настолько привыкнуть, чтобы таким себе кружки греть. Короче, сильнее твой город пришибло — сильнее будешь.       Получается, видела она такое только у больших городов только потому, что прожили они уже порядочно, и у многих на своем веку выпадало что-то… Такое вот.       — Они поэтому этим почти и не пользуются, а если пользуются — совсем немного. Ты думаешь, что легко смотреть на пламя в своей руке, которое однажды поставило тебя на волосок от гибели?       Девочка посмотрела на свои ладони, а потом сказала:       — Я больше не хочу.       Точнее, конечно, немножко она их все равно хотела — но явно не такой ценой. Если же это был единственный способ заполучить их, то она предпочтет навсегда остаться обыкновенным воплощением города.       — Рано или поздно получишь. Когда живешь достаточно долго, то с твоим городом непременно что-то, но случится, — Казань внезапно зашла на кухню и посмотрела на нее с сочувствием. — Просто не ищи этого. Посмотри даже на Юру: ему, вон, только в триста лет “повезло”.       Юра слегка улыбнулся, когда поймал на себе взгляд девочки, и, почесав затылок, кивнул ей подойти к нему.       Он держал пустую ладонь на уровне ее глаз, и сперва Иделия не понимала, на что смотрит; потом Татищев ее сжал, прикрывая глаза. В следующую секунду, разжав, в центре его руки лежал маленький камешек, который Юра отдал ей, чтобы та его рассмотрела.       — Я вообще легко отделался, на самом деле; но все равно они не стоили обморока посреди города и ежедневных головных болей всю следующую неделю. Да, я могу сделать так, — он взял камешек из рук девочки, кидая его в Камалию. — Но оно того не стоит.       Он хотел было затянуться еще раз, но, прямо когда он держал сигарету во рту, Камалия подошла и сожгла ее полностью, морщась немного, но дожимая до того, чтобы она полностью обратилась в пепел.       Такое маленькое действие, а на мамином лице все равно на пару секунд отразилась боль.       Но Иделия промолчала, не сказав об этом.       Не зря ведь, все-таки, это то, о чем не принято говорить.