Невидимый фронт

На войне все равны, но не так уж сильно любят внутренние войска НКВД. Это неоспоримый факт, который не очень-то и скрывают. Вот и сейчас майор Гаврилов презрительно щурит глаз, сквозь зубы отвечая на вопросы лейтенанта Вайнштейна. И разница в звании между ними, конечно же, вовсе ни при чем; но и она тоже вносит между ними разлад. Майор отчитывается перед лейтенантом — то есть не отчитывается, разумеется, и вовсе это не допрос. Вайнштейн подчеркнул это отдельно, назвал это просто разговором, так сказать, личной беседой. Когда Вайнштейн отпускает Гаврилова, кажется, будто тот готов плюнуть ему под ноги, и только воспитание и внутренняя гордость не позволяют тому это сделать. А может быть, это лишь домыслы и плод воображения. В любом случае, Вайнштейн не удивился бы — только тяжело вздохнул бы и проглотил это оскорбление. Потому что нет у них ресурсов на личные разборки, да и не для этого они служат. И нет, вопреки чужим наговорам, он уж точно не стал бы мстить. Разговор с Гавриловым обеспокоил его, но по не самой очевидной причине. Вообще-то, целью его было узнать, кто распространял странные слухи — о внезапной атаке, об окружении… И чувствовал он, что это не было чьим-то коварным планом или просто обычной слабостью духа, а много худшим — правдой или, вернее, правдивой возможностью; но он не подал виду и отпустил Гаврилова с лицом непроницаемым и свойственным людям его рода — так наверняка сказал бы кто-нибудь. Только что это за люди его рода получается? Какой такой еще неизвестный всем род?.. Ведь все они равны и все друг другу братья. Впрочем, с противниками они тоже, выходит, братья — да только так себе родство выходит. Нет, не братья они, вот отчего так легко было почувствовать диверсанта, хоть и форма, и документы у него были в порядке, и типовой жетон был хорошо спрятан за воротом, и Вайнштейн, конечно, не мог его видеть, но чувствовал, как раскаленное клеймо. И потому нисколько не удивился, когда нашел его на теплой еще шее. И вообще все это было как настоящее чудо: так быстро расколоть обман, почувствовать зло и воспротивиться ему; в самом деле, кто будет отдавать такие приказы? А с другой стороны — сколько было отдано приказов глупых, нелепых, вредительских, и сколько еще будет… Но одно дело — сейчас, путем намеренной диверсии — а ведь он знает в них толк, потому и раскусил так быстро, а значит, не зря был на своем месте, не зря вообще существовал, хоть одним своим существованием раздражал честных офицеров вроде Гаврилова. И вряд ли кто-то вроде Гаврилова еще хоть раз во время осады задумается о судьбе Вайнштейна, о том, как тот вел себя и что делал. Достаточно и того, что сам Вайнштейн знал про себя, а знал он то, что, скорее всего, погибнет, как и большинство здесь, и также он знал, что не сдвинется ни на шаг, не будет ни есть, ни спать, пока не упадет с ног, пока все не закончится. И все заканчивается для него, как и для них всех, но главное, чтобы не зря. Внутренние войска тоже умеют сражаться за правое дело — не только мешаться под ногами невинно оклеветанных; и делают они это не лучше и не хуже других, а так же, как и все прочие солдаты, вне звания и прочих положений — и уж точно вне чужих благодарностей. Не до них в это время. Не до них.