Игра власти

Комната в замке Шато-Рено, выделенная для переговоров, была невелика, но отличалась уютом, весьма редким для столь мрачных строений. Массивный дубовый стол, два кресла с высокими спинками, обитые потертым бархатом, а так же громадный камин, в котором весело потрескивали поленья, — вот и вся обстановка. Огонь в очаге был единственным источником света. Его живые языки отбрасывали на стены причудливые, пляшущие тени, то выхватывая из мрака резной герб на каменной кладке, то погружая в него лицо одного из собеседников. Кардинал де Ришелье сидел в кресле, положив длинные, бледные пальцы на полированную поверхность стола. Перед ним стоял недопитый бокал темно-рубинового бургундского. Его алая мантия, сброшенная с плеч, висела на спинке кресла, и он остался в тонкой, но от того не менее строгой, черной сутане. Напротив него, развалившись с непринужденной грацией восседал герцог Бэкингем. Его ослепительный, вышитый серебром камзол составлял разительный контраст с темным одеянием Кардинала. Он лениво покручивал в пальцах ножку бокала, его прекрасное, гордое лицо было обращено к огню, но взгляд, скользящий из-под полуопущенных век, время от времени задерживался на резком, неподвижном профиле собеседника. Тишину нарушил ровный, металлический голос. — Итак, милорд, мы вновь возвращаемся к исходной точке. Союз наших двух великих держав, Англии и Франции, мог бы стать доминантой европейской политики как минимум на ближайшее столетие. Вместо того чтобы истощать казны в мелких стычках и поддерживать мятежных гугенотов, мы могли бы диктовать условия и Испании, и других государств. Здравый смысл и выгода — вот что должно руководить нами. Бэкингем медленно перевел взгляд на кардинала. В его глазах вспыхнул насмешливый огонек. — Здравый смысл, говорите, Ваше преосвященство? — он сделал небольшой глоток вина. — Безусловно, это мощный фундамент. Однако политика, как и любовь, редко подчиняется одним лишь доводам рассудка. Вы говорите о выгоде Англии. Но мой король, Его Величество Карл, может иметь свое, особое мнение на сей счет. И его мнение, увы, не всегда совпадает с моими скромными соображениями. — Скромность — добродетель, но не для таких, как мы, милорд, — парировал Ришелье, и в уголках его губ дрогнула чуть заметная тень улыбки. — Его Величество король Карл — монарх молодой, пылкий. Его легко увлечь блестящей перспективой. А кто, как не Вы, блистательный герцог Бэкингем, способен представить ему эту перспективу в самом выгодном свете? Речь идет не о предательстве интересов короны. Напротив. Речь идет о том, чтобы возвысить ее над всеми прочими. — Возвысить… — задумчиво протянул Бэкингем, откидывая со лба непослушную светлую прядь. — Интригующее слово. Но что именно получит Англия? Конкретнее, если можно, монсеньор. Ришелье слегка наклонил голову. — Много чего. Но прежде я должен быть уверен в том, что нахожу в Вас союзника, а не оппонента, искусно ведущего двойную игру. Бэкингем рассмеялся. Звонкий, открытый смех, столь не подходящий к мрачной торжественности беседы. — Ваше Высокопреосвященство, Вы льстите моим скромным талантам. Я — солдат и придворный, а не шпион. Моя игра всегда на виду. — Всегда? — Ришелье поднял свой бокал и внимательно посмотрел на свет пламени сквозь густое вино. — Не стану скрывать, герцог, у меня есть определенные сведения касательно Ваших… как бы это точнее выразиться… личных дипломатических миссий при французском дворе. Бэкингем замер. Его поза, до этого расслабленная, мгновенно напружинилась. Однако голос он сохранил ровный и холодный. — Не понимаю, о чем Вы. — О, я уверен, что понимаете, — Ришелье поставил бокал на стол с тихим, но отчетливым стуком. — Речь о тех визитах, что Вы наносили в Лувр под покровом ночи. Речь о взглядах, украдкой брошенных на королеву. Речь о тех страстных сонетах, что, по слухам, ходят по рукам в ее покоях. Слухам, которые я, как верный слуга Его Величества, не могу оставлять без внимания. Герцог медленно поднялся. Его лицо приобреля более бледный оттенок. — Вы смеете угрожать мне, монсеньор? Намекать на компрометирующие связи? Свидетельства? У Вас их нет и быть не может! — Садитесь, герцог, — фраза прозвучала негромко, но с такой неумолимой, леденящей волей, что Бэкингем, сам того не осознавая, опустился в кресло. — Я не собираюсь ничего предавать огласке. Пока что. Публичный скандал оскорбил бы королеву и опозорил бы короля. Это не в моих интересах. Но и не в Ваших. Одно мое слово, один намек, переданный в нужное ухо в Мадриде или в Лондоне… и Ваше положение при дворе, Ваше влияние, вся эта хрупкая конструкция, возведенная на Вашем обаянии, рухнет как карточный домик. Король Карл ревнив. И он не простит Вам того, что Вы, возможно, и не совершали. Ришелье говорил спокойно, методично, словно раскладывая перед собеседником карты. Мягкий дипломат, всего части назад молвивший о союзах государств, исчез. В кресле сидел хищник. Хищник, видящий слабость жертвы и безжалостно вонзающий в нее когти. — Что Вы хотите? — прошептал Бэкингем, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность. — Я уже сказал. Союзника. Не Англии. Лично Вас. Вашего ума, Вашей отваги, Вашего умения очаровывать и убеждать. Но направленных в нужное мне русло. Вы будете отговаривать Карла от поддержки Ла-Рошели. Вы будете убеждать его в выгоде союза с Францией. Вы станете моими глазами и ушами при английском дворе. — Вы просите меня стать предателем, — с горечью произнес герцог. — Нет, мсье. Я предлагаю Вам стать реалистом. Спасти себя и, возможно, ту, чью репутацию Вы так безрассудно ставите под удар. Это не предательство. Это благоразумие. А кроме того… — Ришелье внезапно замолчал, и его пронзительный взгляд скользнул по лицу Бэкингема, по его идеально скроенному камзолу, по сильным рукам, сжимавшим подлокотники кресла. — Кроме того, я предлагаю Вам нечто большее, чем просто спасение от скандала. — И что же? Золото? Земли? — с презрением фыркнул Бэкингем. — Власть, — коротко бросил кардинал. — Не призрачную, основанную на милости короля, которую можно потерять в одночасье из-за сплетни. А настоящую. Власть, которая исходит от информации, от интриги, от умения дергать за невидимые ниточки. Ту власть, что имею я. Вы играете в придворные игры, герцог. Я же создаю правила этих игр. Он поднялся со своего кресла. Его тень взметнулась по стене, поглотив свет камина. Бекингем, невольно откинувшись назад, смотрел на него снизу вверх. Впервые за весь вечер он почувствовал не просто дипломатическое или социальное превосходство, но нечто иное — гипнотическую, почти демоническую силу, исходившую от этой худой, аскетичной фигуры. — Вы ненавидите меня, — тихо сказал Ришелье, делая шаг вперед. — Вы считаете меня выскочкой, плебеем, вознесшимся слишком высоко. Вы презираете меня и мои методы. Но в глубине души Вы всегда хотели обладать тем, чем обладаю я. Не титулом, не богатством, а этой абсолютной, несокрушимой волей. Вы, чья жизнь — это поза, жест, эффектный выход. Вы устали от этого театра, не так ли, Джордж Вильерс? Он назвал его по имени. Просто по имени. Без титула. Без церемоний. И в этом внезапном панибратстве было больше оскорбления, чем в любом официальном титуловании. Бэкингем попытался найти язвительный ответ, отбить атаку, но слова застряли в горле. Он видел лишь горящие в полумраке глаза, два угля, впившихся в него, и чувствовал, как его собственная воля, его знаменитое обаяние, его уверенность тают, как воск от жара этого взгляда. — Я не позволю… — начал он, но голос его дрогнул. — Вы позволите все, что я захочу, — Ришелье стоял теперь совсем близко. — Потому что я предлагаю Вам не просто сделку. Я предлагаю Вам игру. Ту самую, в которой Вы считали себя непревзойденным мастером. Но Вы играли на периферии, герцог. Я же приглашаю Вас в самое сердце бури. Это опаснее. Но и награда несравненно выше. Он протянул руку, не для рукопожатия, а просто положил кончики пальцев на грудь Бекингема, чуть ниже ключицы. Прикосновение было легким, почти невесомым, но герцог чуть заметно вздрогнул. — Что Вы делаете? — вырвалось у него, и в голосе послышался испуг, граничащий с недоумением. — Показываю Вам, кто здесь устанавливает правила, — голос Ришелье стал тише, но оттого еще более пронзительным. — Вы думали, что можете флиртовать с королевой, строить козни против Франции, бросать мне вызов своими выходками в Амьене? Вы — дитя, играющее с огнем. А я — тот, кто этот огонь разжигает и направляет. Его пальцы медленно скользнули вверх, к горлу Бекингема. Он не сжимал, лишь ощущал пульсацию крови под тонкой кожей. — Вы прекрасны, милорд, — произнес кардинал с ледяной, бесстрастной констатацией факта. — Как античная статуя. И так же холодны и пусты внутри. Вся Ваша жизнь — это погоня за очередной блестящей безделушкой: будь то благосклонность короля, улыбка королевы или военная слава. Но Вы никогда не знали настоящего вкуса власти. Власти над душами. Власти, которая заставляет сильных мира сего трепетать от одного шепота Вашего имени. Бэкингем хотел было оттолкнуть его, но рука повисла в воздухе на полпути, не в силах выполнить приказ. Он был парализован. Не страхом разоблачения, нет. Нечто более глубокое и необъяснимое овладело им. Он смотрел в эти бездонные глаза, в это бледное, изможденное болезнью и трудом лицо, и видел в них концентрацию той самой силы, о которой тот говорил. И он, Джордж Вильерс, герцог Бэкингем, фаворит короля, первый щеголь Англии, почувствовал… влечение. Темное, запретное, порочное влечение к этому источнику абсолютной, ничем не ограниченной мощи. — Перестаньте, — прошептал он, и это звучало как очень слабое предупреждение, при нарушении которого не последовало бы ровным счетом ничего. — Почему? — Ришелье наклонился еще ближе, его губы почти касались уха герцога. — Вы боитесь? Или, наконец, поняли, с кем имеете дело? Я не прошу. Я требую. Вашего повиновения. Вашего ума. Вас. И в ответ я дам Вам то, о чем Вы даже не смели мечтать. Я сделаю Вас своей правой рукой. Тенью, стоящей за тронами. Мы будем править европой, герцог. Вы и я. Его рука опустилась с горла на плечо Бэкингема и нажала, мягко, но неумолимо. — На колени, Джордж. Это не был приказ. Это было констатация неизбежного. Ноги Бэкингема подкосились сами собой. Он опустился на колени на прохладный каменный пол, его роскошный камзол смялся, серебрянное шитье потускнело в полумраке. Он сидел у ног кардинала, как вассал перед своим сюзереном. Голова его была запрокинута, он все еще смотрел вверх, в это непроницаемое лицо, освещенное отсветами пламени. Ришелье смотрел на него сверху вниз. Ни тени торжества, ни удовлетворения не было на его лице. Лишь холодная, расчетливая оценка и легкая ухмылка. — Хорошо, — произнес он. — Очень хорошо. Он сделал шаг вперед и поставил ногу, обутую в простой, но идеально отполированный каблук, на колено преклонившегося герцога. Не давя, но твердо утверждая свой приоритет, свое господство. Этот жемт был одновременно унизительный и невероятно интимный. — Теперь Вы понимаете, — сказал Ришелье, и его голос вновь обрел оттенок той самой мягкой, кошачьей ласки, с которой начинался вечер. Но теперь она звучала в тысячу раз страшнее любой угрозы. — Дела государства, союзы, договоры… все это пыль по сравнению с волей одного единственного человека, который знает, чего хочет, и не останавливается ни перед чем для достижения цели. Вы хотели игры, милорд? Она началась. И Ваша первая задача — убедить вашего короля в том, что поддержка гугенотов является гибельной ошибкой. У Вас есть неделя. После чего я ожидаю от Вас донесения. Любым удобным для Вас способом. Бэкингем молчал. Он чувствовал тяжесть ноги Кардинала на своем колене, жар от камина на щеке и ледяной холод внутри, пронизывающий все его существо. Но странным образом этот холод был полон огня. Огня странного, нового, опасного возбуждения. Он проиграл. С треском, сокрушительно. Но в этом поражении он ощущал вкус чего-то такого, ради чего, возможно, стоило проиграть. — Я… понял, Ваше Высокопреосвященство, — наконец выдохнул он, и не узнал своего голоса. Ришелье медленно убрал ногу. — Встаньте, герцог. И закончите Ваше вино. Нам еще предстоит обсудить детали нашего… сотрудничества. Бэкингем, почти машинально, поднялся. Его колени дрожали. Он не смотрел на кардинала, его взгляд был прикован к огню в камине. Он чувствовал себя опустошенным и рожденным заново одновременно. Маска фаворита, щеголя, легкомысленного соблазнителя спала с его лица, и под ней оказалась ничем не прикрытая, жадная до власти и острых ощущений душа. Он подошел к столу, взял свой бокал. Рука больше не дрожала. Он сделал большой глоток, словно пытаясь смыть странный привкус собственного унижения и своего странного восторга от него. Ришелье уже сидел в своем кресле, вновь превратившись в неподвижную статую. Только глаза, эти всевидящие глаза, продолжали пылать в полумраке холодным огнём. — Итак, мсье, о порте в устье Шельды… — начал он, как ни в чем не бывало, и его голос вновь стал сухим и деловым. Но Бэкингем его уже почти не слушал. Он смотрел на этого человека и понимал, что отныне его судьба, его амбиции, сама его жизнь навсегда прикованы к этой мрачной, гениальной, безжалостной фигуре. И мысль об этом была одновременно невыносимой и пьяняще сладкой. Он оказался под каблуком. В прямом и переносном смысле. И, возможно, это было именно то место, где он, сам того не ведая, всегда хотел оказаться.