Тень и Клирок

Рассвет в руинах старого форта был сырым и пронзительно холодным. Туман цеплялся за обломки каменных стен, словно призраки былых сражений. Ланселот стоял неподвижно, вслушиваясь в утреннюю тишину. Он прибыл раньше, чтобы осмотреть местность, но в основном — чтобы собраться с мыслями. Предстоящая встреча висела на нем тяжелее стальных лат. Он не услышал его приближения. Один миг был лишь шелест мокрой листвы, а в следующем Госсен уже стоял в трех шагах от него, прислонившись к полуразрушенной арке. Он был без своих традиционных темных одеяний, в простом, практичном дорожном плаще, но от этого казался лишь опаснее. Проще. Естественнее. — Ну что, сияющий рыцарь, — голос Госсена был хриплым от утреннего безмолвия и усмешкой, спрятанной в его глубине. — Готов к нашему увлекательному медовому месяцу? Ланселот не удостоил эту колкость ответом, лишь кивнул в сторону тропы. — Логово «Серой Лиги», по данным разведки, в старых шахтах к востоку. Два дня пути. Госсен не ответил. Вместо этого он молча двинулся вперед, его плечо на волосок коснулось лат Ланселота, заставив того инстинктивно отшатнуться. Пройдя пару шагов, он обернулся. В его глазах не было насмешки — лишь холодная, отстраненная пустота. — Веди. И постарайся не свернуть себе шею, пока я прикрываю твой тыл. Мне не хочется тащить твой сияющий труп через пол-леса. Он отвернулся и замер в ожидании, всем видом показывая, что разговор окончен. Его молчание было весомее любых колкостей. Оно напоминало Ланселоту, что это — не союз, а сделка. И его партнер уже мысленно подсчитывает издержки. Первый день прошел в тягучем, колючем молчании, прерываемом лишь краткими, необходимыми репликами. Они шли, сохраняя дистанцию в несколько шагов — расстояние уверенного броска кинжала или взмаха мечом. Но к вечеру, когда они разбили лагерь под нависающей скалой, Ланселот невольно начал замечать детали. Он заметил, как Госсен, наклонившись, чтобы поправить ремешок на ножнах, на мгновение замер, его взгляд скользнул по шее Ланселота. Это не был взгляд убийцы, высматривающего уязвимость. Это было что-то иное, более пристальное, почти… любопытствующее. Ланселот почувствовал, как по его коже пробежал странный, непривычный холодок. — Что-то не так? — спросил он, и его голос прозвучал резче, чем он планировал. Вместо язвительной ухмылки, Госсен лишь резко отвел взгляд, будто пойманный на чем-то неприличном. Его пальцы на мгновение сжали пряжку плаща, выдавая легкое замешательство. — Пыль, — буркнул он в сторону, голос потерял привычную ядовитость и стал на удивление глухим. — На воротнике. Светится, как маяк. Вся их разведка будет по тебе прицеливаться. Он повернулся и отошел к своему рюкзаку, сделав вид, что что-то там перекладывает с необычным для него тщанием. Его собственная реакция — эта внезапная резкость и отстраненность — была красноречивее любых колкостей. Он не ожидал, что его поймают, и уж тем более не ожидал, что его собственное внимание к этой детали будет таким... пристальным. На следующий день их настигла группа мародеров, привлеченная видом дорогого снаряжения. Стычка была короткой и жестокой. Ланселот, как всегда, сражался в лоб, его меч выписывал широкие, сокрушительные дуги. Госсен же носился среди противников как черная молния, его кинжалы находили щели в доспехах, а движения были до неприличия эффективны. В разгар схватки один из бандитов, прорвавшись сквозь защиту Ланселота, занес над ним топор. Ланселот не успел бы среагировать. Но в следующее мгновение нападавший с хрипом рухнул на землю, с кинжалом в горле. Госсен, присев на корточки на теле поверженного, уже вытирал лезвие, его взгляд был холодным и пустым. — Спина, рыцарь, — бросил он через плечо. — Иногда и её стоит прикрывать. Вечером, у потухающего костра, напряжение не исчезло, а сменилось на иное, более густое и невысказанное. Ланселот сидел, чистя свой меч, и украдкой наблюдал за Госсеном. Тот пил воду из фляги, запрокинув голову. В свете огня его горло работало, и Ланселот поймал себя на том, что рассматривает резкую линию его скулы, сухую кожу губ, прижатых к металлу… Госсен опустил флягу, поймал его взгляд. На его губах не было ухмылки. Было лишь тихое, изучающее недоумение. — Нравится? — тихо спросил Госсен, и его голос был низким, почти бархатным, без привычной язвительности. Ланселот почувствовал, как по его лицу разливается жар. Он хотел ответить колкостью, отрубить этот странный, растущий между ними стебель чего-то нездорового. Но вместо этого он услышал, как его собственный голос, тихий и хриплый, говорит: — Твои губы. Они всегда такие… сухие? Мгновение повисло в воздухе, наполненное треском углей и тяжелым дыханием. Госсен замер, его глаза расширились от шока, в котором читалось странное удовлетворение. Он медленно провел кончиком языка по своей нижней губе, смачивая ее. — Беспокоишься о моем комфорте, Ланселот? — его вопрос прозвучал как выдох. Он не улыбнулся. Но в его глазах вспыхнул новый огонь — не насмешки и не ненависти, а опасного, взаимного любопытства. Расстояние между ними, всего в несколько шагов, внезапно показалось и бесконечно большим, и отчаянно маленьким. И впервые за эти два дня мысль о предстоящем пути не вызвала у Ланселота лишь тяжесть долга. Вместе с ней пришла щемящая, тревожная искра предвкушения.