чёрные птицы

на этой земле её провожать некому, кроме сына. аскеладд надеялся, что придёт кто-то ещё, может, кто-то из друзей, или из её знакомых, хотя надежда эта была пустой с самого начала. у них обоих здесь никого нет. они были друг у друга, пока болезнь не забрала её, и теперь аскеладд может только смотреть на маленькую табличку в колумбарии. лидия каст. его мама. под конец, всего несколько месяцев назад, он смог накопить достаточно, чтобы узнать, что именно сводило её в могилу, но на таком позднем сроке рак вылечить уже не могли. будь это не мозг, может, что-то ещё и вышло бы, но не так. эта мысль кажется ему чужеродной, такой сухой, что ему противно от самого себя. ему бы вспоминать, какой она была раньше — как ощущались её прикосновения, как звучал её голос, как она ему пела. как будила его иногда по утрам, или как шила, склонившись над столом у окна, пока солнце ещё освещало маленькую комнату, а потом, когда оно пряталось за горизонтом, его мать зажигала свечу. рассказывала ему с ранних лет древние легенды о королях и феях, и он слушал, как заворожённый, и повторял за ней на языке, на котором они говорили только между собой. иногда ему казалось, что больше никто в мире его не знает; иногда он злился на мать из-за того, что она говорит с ним на валлийском, а не на норвежском или английском, который тут знал еще хоть кто-то, кроме них двоих, но лидия всегда только улыбалась ему, приглаживала светлые волосы и целовала его в лоб. это твои корни, мой дорогой, говорила она ему, не забывай о своих корнях. не забывай о том, откуда родом твоя душа, и где место твоему сердцу. однажды они поругались, и аскеладд обвинил её в том, что из-за неё ему тут нет места; что никому здесь не нужен пришлый мальчишка, безотцовщина, что всё это глупо, что они здесь оба чужаки. мать тогда расстроилась — разумеется. будто этот мир недостаточно её ранил, нужно было ещё и устами сына. но на следующий день, когда аскеладд вернулся домой, она снова ему спела, поцеловала в лоб перед сном, а ночью аскеладд слушал её свистящее от очередного приступа головной боли дыхание. он проводит большим пальцем по металлической кромке на погребальной урне, которую держит в руках. ему было не обязательно выкупать место в колумбарии, раз он всё равно решил, что урна останется у него; но хотелось, чтобы, если что, какое-то последнее пристанище у его матери всё же было. чтобы ему можно было куда-то прийти. металл холодный, как и здешний воздух, как и вся здешняя земля, чужая, не принявшая погибшую здесь перелётную птицу и её птенца. аскеладд обнимает урну, склоняет голову, ссутуливает острые плечи, спрятанные за двумя кофтами и курткой, и щекой ложится на крышку урны, прикрыв ненадолго глаза. в голове так пусто. он мог бы спеть ей что-то — в последний раз. но слова не идут на ум, ни одна из колыбельных и песен, которые она ему пела. он помнит их и не помнит одновременно. он хотел бы заплакать, но может только неровно, судорожно вздохнуть, глядя заторможенным взглядом на табличку с именем его матери, которое больше никто на этой земле не произнесёт, кроме него самого. он мог бы чувствовать злость — его отцу на лидию было наплевать, и он не скрывал этого. у него новая семья, новая жена (лидия никогда и не была его женой, так чего уж тут?), законные дети, преуспевающее дело. что ему до умирающей от опухоли в мозгу бывшей любовницы? аскеладд не чувствует злости. он чувствует пустоту; и хорошим человеком он всё-таки не вырос, раз именно здесь, на кладбище, обнимая урну с прахом своей матери, он принимает решение разрушить всё, что олаф так старался выстроить, на что потратил годы. он придумает, как именно лучше это сделать. придумает, что делать с остальными членами этой чужой ему семьи. пусть даже внутренней пустоты это не заполнит, и умершее сердце не воскресит.