механизм спасения

      Юлик снова и снова гнусаво стонет, уткнувшись в подушку. Остервенело, до дрожи в пальцах сжимает её углы. И хотя непрекращающиеся вскрики становятся только громче, они всё чаще срываются на быстрые, хриплые выдохи, когда Тимофей, входя, ласково толкает чужие бёдра своими.       Он специально движется медленно и предсказуемо, вставляет осторожно и до конца. Но Юлик под ним всё равно превращается в скулящее месиво. Его мягкое тело ещё в самом начале прилипает к кровати, а изнеженная спина блестит в полумраке. И всё же Юлик с энтузиазмом принимает член, двигаясь по инерции, хотя едва ли отклеивается от простыни.       Но главное, чтобы ему нравилось. Тимофей думает только об этом.       Внезапно Юлик приподнимается и отрывисто кашляет в кулак. Всё-таки задыхается.       Через мгновение, словно ничего не было, он вновь обнимает подушку, вытирая мокрый, распухший рот о наволочку.       Тимофей мечтает очароваться блеснувшей ниточкой слюны между чужими губами и тёмной тканью, но не может. Беспокоясь о самочувствии Юлика, он останавливается.       — Всё в порядке? — спрашивает вкрадчиво, словно боится разрушить что-то. И это точно не тишина, потому что от сбившегося дыхания обоих воздух вокруг гремит и не замолкает.       Юлик плаксиво мычит в подушку. Это не похоже ни на «да», ни на «нет».       Тимофей терпеливо выдыхает и убирает ладони с чужой талии. Делать больно — последнее, чего он хочет. Но Юлик мгновенно стонет с уже очевидным недовольством. Поднимает голову и тут же устало роняет её, впечатываясь щекой в подушку.       — Не останавливайся, — выдыхает Юлик сдавленно и без интонации, с трудом хватая ртом воздух.       Тимофей напряжённо сдвигает брови. Недосказанность ранит его. Подавленная боль резко прокатывается внизу живота.       — Ты уверен?       Опять задаёт вопрос, потому что сам не уверен. Потому что влажный, красивый и, чего стесняться, сладко сжимающий его член Юлик выглядит отрешённым в своём возбуждении. И если ему плохо, это нужно срочно решить.       — Да, уверен, — немного твёрже говорит Юлик, но пауза перед ответом напрягает Тимофея.       Во взгляде напротив обличительно сияет пустота. И забить её бессмысленным сексуальным удовольствием — худшее, что можно сейчас сделать.       Тяжело вздохнув, Тимофей опускает руки под бока Юлика и медленно выходит. И когда он почти полностью вытаскивает член, то внезапно сталкивается с сопротивлением.       Опершись на руки, Юлик приподнимается с кровати. И стоя только на коленях, с силой шлёпает Тимофея по заднице, снова вгоняя его обратно в себя. Удар оказывается мощным, отчего Тимофей прокашливается, выпучив глаза. След чужой ладони сразу разгорается на коже.       — Ты… — Тимофей лихорадочно подбирает формулировку мягче, чем «охренел», но натыкается взглядом на Юлика, распластавшегося на простыне и смотрящего через плечо.       На очень злого Юлика. Тимофей никогда не видел его настолько взбешённым в своей постели. Вне постели, конечно, видел. Например, почти каждый съёмочный понедельник в готическом зале. Но здесь…       — Я же сказал тебе, — Юлик вздыхает, делая мелодраматическую паузу, и немного смягчается в лице, — не останавливайся.       От его гневливого и просящего тона сердце на секунду замирает. Мягкий, раздражённый и немного отчаянный Юлик превращает рациональный разум Тимофея в сладкую переваренную кашу. И в ней нет ничего, кроме желания не останавливаться.       Тимофей долго пялится на оголённые, покрасневшие лопатки. Скользит взглядом выше, к тускло сияющим волосам. Они рассыпаются по шее, отдельными прядями падают на подушку и соскальзывают за уши. Очень аккуратные уши.       Татуировки на руках Юлика синеют в полутьме и походят на экстравагантные, изящные партаки. И всё равно по-своему ему идут.       В тягучих раздумьях Тимофей осторожно проводит ладонью по изгибу чужой поясницы. Из-за лёгкого прикосновения прохладных пальцев Юлик тихонько пищит.       Тимофей жмурится до цветных пятен под веками, надеясь привести мысли в порядок. Он мог бы поддаться и сделать всё, о чём его просит Юлик. Но некоторые вещи Тимофей не может оставить без внимания. Помимо плохо скрываемой отрешённости его тревожит, как полчаса назад Юлик с притворной, кокетливой улыбкой отводил взгляд, когда Тимофей тянулся с поцелуями. И что с их недавнего воссоединения Юлик предпочитает лишь коленно-локтевую.       Это кажется неестественным, но исправимым. Они в состоянии поговорить, в конце концов.       — Я же вижу, что-то не так. — В собственном флегматичном голосе проскальзывает тоска. От сказанного Юлик тут же замирает. Тимофей это чувствует и потому выходит без сопротивления, тихо добавляя: — Скажи мне.       Пошлый хлюпающий звук ранит уши. Тимофей кривится от умирающей, отверженной телом похоти.       Юлик всё ещё молчит, когда Тимофей садится рядом с ним и в духе живописи Ренессанса неуместно-целомудренно прикрывает член одеялом. Смешно.       — Вот зануда, а! — словно читает мысли Юлик и вдруг широко улыбается, прикрыв глаза. — Я просто немного устал, ничего трагичного.       Тимофей бережно гладит большим пальцем чужое предплечье и с нежной строгостью отвечает:       — Если ты устал, то нам лучше закончить.       Юлик громко вздыхает и опускает уголки губ. Приподнимает расслабленные веки.       — Я тебе противен, да?       И быстро переворачивается на спину под взглядом округлившихся глаз Тимофея. Воспользовавшись моментом, Юлик ворует половину одеяла и прячется под ним, прикрывая грудь скрещенными руками. Мечтательно уставившись в потолок, он лепечет с дурманящей лёгкостью:       — Я понимаю, понимаю. Семь лет назад я мог та-а-а-к высоко закидывать ноги… — Юлик резво задирает голень и тут же роняет её, отчего в матрасе дребезжат пружины. И снова улыбается. — Ну, ты, наверно, помнишь.       Тимофей помнит. И похоронит это воспоминание вместе с собой.       — И мне кажется, я меньше потел. — Юлик прижимает нос к предплечью и, скривившись в лице, нюхает кожу. — И меньше пах.       Тимофей рад наконец понять, в чём дело. Юлика беспокоят мысли, имеющие мало общего с реальностью. С этим можно разобраться.       — Если бы ты был мне противен, тебя бы здесь не было, — решительно басит Тимофей. Скрестив ноги, он садится лицом к Юлику и прикасается к его плечу. — И ты ничем не пахнешь… ничем плохим точно.       Сказав это, Тимофей вдруг улыбается и опускает взгляд.       Периодами Юлик кажется странным, но не противным. Он всё ещё был лучше многих людей, которых Тимофей в своей жизни встречал. Как бы Юлик ни бесился на съёмках, он всегда будет вечно сияющим осколком солнца, горящим под руками Тимофея и бескорыстно отдающим свой жар.       Даже сейчас от его улыбки в груди теплеет.       — Я скажу тебе кое-что очень важное, — продолжает Юлик немного тише, чем раньше, и постукивает пальцем по чужому запястью. — Только обещай не загордиться… И не ходить потом как индюк самодовольный!       Тимофей прыскает, зажмуриваясь и роняя подбородок. Ему нравится обидное и всё же соблазнительное для эго предупреждение. И потому он уверенно кивает.       Юлик глубоко вдыхает, медленно моргает и поворачивает голову, упираясь щекой в ладонь на своём плече. Он смотрит в одеяло, оставшееся на ногах Тимофея, и не поднимает взгляд, когда начинает говорить.       — Я иногда думаю про то время. Очень часто думаю, если честно.       Тимофей осознает, о каком времени идёт речь. Он тоже иногда вспоминает их сезон. Да и другими общими периодами судьба за семь лет не баловала Тимофея и Юлика — разве что Реваншем. Даже на финалах последних битв они разминались, но вряд ли парочка встреч что-нибудь изменила бы.       — Тогда я долго пытался найти себя, метался туда-сюда… Думал, с ума сойду.       Юлик вдруг хихикает и закрывает глаза. Его щёки приятно округляются из-за приподнявшихся уголков губ. Тимофею нравится чужая улыбка, но он сразу догадывается, что это защитная реакция. Мысль сойти с ума не может вызывать удовольствие.       Затихнув, Юлик снова перекатывается на подушку и поднимает подбородок.       — И Бог дал мне шанс — через знакомого меня позвали на Битву.       Тимофей задумчиво наклоняет голову. Его коробит слово «Бог», но выслушать Юлика важнее. Сейчас падение в религию не стоит и упоминания, когда на кону то, что Юлик прячет в своём сердце… подальше от Кришны.       — На Битве я впервые за много лет почувствовал себя в своей тарелке. — Юлик радостно вскидывает раскрытые ладони. — Я наконец чувствовал любовь. И в себе, и вокруг себя.       Тимофей поджимает губы. Тогда Юлик и правда казался центром маленькой закадровой вселенной, полной тепла и поддержки. Он быстро стал фаворитом съёмочной группы и любимчиком среди экстрасенсов. Юлик был приветлив со всеми, даже с кем не следовало. Тимофей не верил, что подобное возможно в конкурентной среде, пока не увидел собственными глазами. Тем обиднее было, когда случайность выкинула Юлика из финала.       — Я только последний готзал не вспоминаю. И как не попал в финал… тоже не вспоминаю.       Юлик тяжело вздыхает, выдавая свою неуклюжую ложь, и роняет ладони на одеяло. Затем неожиданно нежно добавляет:       — Хотя бы ты меня к рукам прибрал. А то было бы совсем обидно.       Несмотря на мягкость в голосе, Тимофей хмурится. Его в самом плохом смысле поражает сказанное. Впервые он решает вклиниться в монолог.       — Юлик, что значит «прибрал к рукам»? Ты что, вещь бесхозная, чтобы тобой распоряжаться?       К ужасу Тимофея, Юлик молчит. На чужом лице медленно зацветает меланхоличная улыбка.       — Может, вещь. Я уже не знаю.       У Тимофея округляются глаза. Чудовищно так думать о себе, являясь при этом… абсолютно невероятным человеком.       Юлик переворачивается на бок, и уголок его губы прижимается к ладони Тимофея, отчего последующая речь звучит менее разборчиво.       — Я просто… так рад тебе нравиться, — почти шепчет Юлик, и по руке Тимофея ползут мурашки. — И всё, что у нас было, мне тоже очень нравилось.       В горле замирают слова. Любые слова. Тимофей хочет сказать так много, что мысли не умещаются в голове. Но он теряет их все, когда Юлик, закрыв глаза, трётся губами о ладонь, а затем, приподнявшись на руках, уязвимо смотрит из-под ресниц и продолжает:       — Но когда этого не стало… Я так злился, что в моих воспоминаниях ты вечно маячил перед глазами.       Юлик резко опускает веки и отводит лицо в сторону. Тимофей успевает заметить, что чужие глаза начинают влажно блестеть. И, несмотря на болезненное и всё же предсказуемое признание, не задумываясь тянется к Юлику, чтобы обнять его.       — Не отчитывай меня, пожалуйста! — вдруг тараторит тот, удерживая Тимофея на расстоянии вытянутых рук, и резко поднимает растерянный взгляд. — Я идиот, я знаю! Ты один из лучших людей в моей жизни, но я всё равно пытался тебя забыть. Потому что… А-а-а!       Юлик отчаянно вскрикивает, пряча лицо в руках, и падает на кровать.       Сказать, что Тимофей потрясён — ничего не сказать. Он уповает на естественную эмоциональность Юлика, но это не помогает успокоиться.       С другой стороны постели Тимофей слышит неожиданно хриплый, измождённый голос:       — Ненавижу, когда мне больно.       После этого Юлик некоторое время лежит молча, протирая глаза костяшками указательных пальцев. Затем поднимает спину и снова садится. Прижимает тыльные стороны ладоней к порозовевшим щекам, удручённо опустив взгляд.       — Прости, я несу бред. Давай просто…       Он поворачивается к Тимофею и кладёт руки на спрятанные под одеялом колени. Подбирается ближе, одним взглядом умоляя забыть о своих словах. Его светлые, прекрасные радужки глаз тускнеют от ненужного, мучительного стыда.       Юлик ожидаемо тянется к губам, но Тимофей несильно сжимает его плечи, останавливая.       — Это не бред, — отвечает решительно, смотря в глаза напротив. — Спасибо, что доверился и всё сказал.       Новый, наивно изумлённый взгляд поселяет в душе неожиданное удовлетворение. Видимо, Юлик рассчитывал на другую реакцию. Тимофея не тяготит их общее, оборванное прошлое, но он прекрасно понимает, какую саднящую рану оно могло оставить на сердце. Особенно страшно, что они так ничего и не обсудили, встретившись вновь.       Но Тимофей уже слишком стар, чтобы играть в молчанку. Ему гораздо проще быть добрее и к себе, и к Юлику.       — Если ты хочешь сказать что-то ещё… Я выслушаю.       Ладони Тимофея скользят ниже по чужим плечам. Юлик растерянно моргает, но его поджатые губы немного дёргаются. Точно, ему обычно щекотно от прикосновения к внешней стороне рук. Тимофей тут же убирает ладони и накрывает ими вспотевшие пальцы.       Через несколько секунд Юлик с видимым облегчением выдыхает и падает лбом на плечо Тимофея.       — Я просто… Иногда скучаю по тому, кем я был рядом с тобой, вот и всё.       И внезапно смеётся.       — Как ты меня терпишь, Тимуль, не знаю.       Тимофей нервно ухмыляется. Он долго молчит, гладит Юлика по волосам и надеется придумать что-нибудь воодушевляющее, но отбрасывает одну фразу за другой. Тимофей слишком сильно переживает за оголённый провод чужих чувств, к которому ему нужно прикоснуться словами.       — Юлик?       — М-м?       Хмыканье звучит удивительно буднично, но его искренняя непосредственность дарит лёгкость в груди.       Всё в порядке. Это просто Юлик. Это просто Юлик, которого Тимофей любит.       — Ты мне очень дорог. Такой, какой ты есть. Ни в чём себя не вини.       Юлик поднимает голову с плеча. Его распахнутые глаза и очаровательно приоткрытый рот поочерёдно примагничивают взгляд Тимофея. Он быстро кашляет, сжав губы, и ненадолго опускает веки, чтобы сосредоточиться. Собравшись с духом, Тимофей снова смотрит на Юлика и осторожно спрашивает:       — Может, хочешь чего-нибудь?       Звучит странно, будто он предлагает чай или конфеты. Хотя, если Юлик попросит, они тут же окажутся на прикроватной тумбочке.       Он узнает, чего хочет Юлик, через несколько секунд, когда тот закидывает руки на плечи Тимофея и стремительно приближается к его лицу.       Довольный, хитрый взгляд с прищуром — последнее, что видит Тимофей, перед тем как Юлик крепко обнимает его за шею и целует. И тогда все мысли наконец сходятся в одну точку.       Очертания спальни мгновенно размываются, и Тимофей закрывает глаза. Он рвано вдыхает через нос, пока его тёплые губы под давлением чужих становятся влажными. В несуществующем пространстве между их ртами тихо щёлкает слюна, и горло Юлика вибрирует от жалобного стона.       Тимофей с нежностью проводит пальцем по горячей щеке, обожжённой слезами, но уже сухой.       Юлик просто есть. Любой. Этого достаточно.