Сделка

      Со стороны казалось, что этих двоих ничего не связывает. Они были как две противоположности: Вячеслав Чепурченко — олицетворение прямой, хоть и расчетливой правды, и Евгений Ершов — теневая, изворотливая манипуляция, что обволакивала и подчиняла. И все же оба невольно присматривались, выискивая слабые места, наблюдая из-за углов собственных амбиций. Слава в коалицию Жени не входил — это было делом принципа и гордости, тем стержнем, что держал его на плаву в этом бурном океане интриг. Он был как кот, гуляющий сам по себе, независимый и гордый, и пока его не трогают — когти он не выпускает. Но трогали, да еще как. И ладно, если бы это была какая-нибудь симпатичная девушка вроде Наташи Рудовой, с которой поиграть и поогрызаться было бы даже приятно, своего рода отдых для ума и эго. Да только это был Матвеев, к которому Вячеслав всеми фибрами души испытывал глубинную, почти инстинктивную антипатию. И от этого назойливого, вездесущего раздражителя нужно было как-то избавиться. Чепурченко хоть и светлый игрок, но этот конкретный персонаж вызывал в нем такую бурю неприятия, что все принципы меркли перед желанием устранить дискомфорт. В этом шоу в одиночку пытаться топить кого-то — дело не просто бесполезное, а рискованное и в какой-то степени глупое, самоубийственное. И именно из этой трясины безысходности у Славы и возникла идея — обратиться к Евгению. Мнение Ершова в этом проекте стало негласным авторитетом для многих игроков, да только не многие из них, ослепленные его харизмой, видели, как искусно он дергает за невидимые ниточки, заставляя марионеток плясать под его дудку. На самом деле Чепурченко не думал, что Дима — темный. Однако кто запретит сделать так, чтобы об этом подумали другие? Получался достаточно выгодный, казалось бы, обмен: Женя делает так, чтобы Матвеева выгнали, а взамен получает на свою сторону такого сильного и независимого союзника, как Вячеслав. Идея, при всей ее циничности, показалась разумной, и этим же вечером, когда коридоры опустели и камеры выключились, Чепурченко решил пойти в комнату к Ершову. Ну, как пойти, скорее прокрасться, прижимаясь к стенам, ведь редакторы строго-настрого запретили общение вне камер, но понятное дело, что эти запреты нарушает абсолютно каждый, достаточно просто не светиться и надеяться на удачу. Он для приличия дважды стучит по деревянной двери и, услышав нечеткое «открыто», нажимает на холодную ручку. Комната встретила его удушающим полумраком, который исходил от одинокой прикроватной лампы, бросившей на стены гигантские, искаженные тени. Воздух был густым и сладковато-горьким от сигаретного дыма, казалось, им невозможно надышаться. И в центре этого хаоса, развалившись на помятой кровати, лежал Женя. Чепурченко прокашлялся с непривычки, царапая легкие едкой смесью, тем самым еще сильнее привлекая к себе внимание Ершова. Мутноватый, затуманенный хмелем взгляд Евгения медленно оторвался от бутылки пива и пополз вверх, пока не уперся в Вячеслава, выжидающе и оценивающе. — И как в мои скромные хоромы пожаловал сам Вячеслав Чепурченко? — растянул он, ухмыляясь одним уголком губ, и приподнялся с кровати, придвигаясь поближе. От него тянуло теплом, алкоголем и самоуверенностью. — Я хотел поговорить, но, похоже, ты не в форме... — начал Слава, чувствуя, как его план уже дает первую трещину. — Не-не-не, что ты, садись-садись, — Ершов хлопнул ладонью по матрасу рядом с собой. — Мне не помешает собутыльник, да и как раз все обсудим, чего ты там хотел. Слава задумался, застыв на пороге. Разумная, трезвая часть мозга кричала, требовала развернуться и уйти, да как можно быстрее, пока не поздно. Но неразумная, азартная часть, та, что толкала его на рискованные ходы, уже подкидывала ядовитые идеи о том, какую выгоду можно извлечь из этого хаоса. В пьяном состоянии человек сговорчивее, податливее, значит, и на сделку уломать будет проще. Да только вот главное — самому не напиться, сохранить хоть каплю контроля. В любом случае, Ершов уже был изрядно подвыпившим, в отличие от относительно трезвого Вячеслава. В итоге в этой честной мысленной схватке, длившейся считанные секунды, с оглушительным счетом победила неразумная часть. Чепурченко, смирившись с судьбой, сделал шаг вглубь комнаты, приседая на самый край кровати, и ему тут же, как почетную грамоту за смелость, всучили новую, холодную бутылку пива. — Ну что же, за сегодняшний вечер? — За сегодняшний вечер, — машинально вторит Слава, чувствуя, как стеклянное горлышко прилипает к губам. Бутылки звонко стукнулись, и мужчины припали к напитку, делая первый глоток.

***

      Время текло странно, то растягиваясь, то сжимаясь. Разговоры скользили по поверхностным, обычным темам: общая усталость, давящая на плечи, туманные планы, чем займутся после проекта, какие предложения уже поступали. Все это сопровождалось новыми и новыми бутылками пива, а затем, словно из ниоткуда, появился коньяк, завершающий дело, начатое пивом. — А вот кто тебя бесит здесь? Есть же такие, и не ври, что нет! — произнес уже воодушевленно Чепурченко, его рука сама потянулась и слегка тряхнула за плечо Евгения. Да, за это время незримые барьеры рухнули; они успели сократить расстояние между ними до неприличного. — Я думаю, очевидно, что Марго. А тебя? — Женя прищурился, наблюдая за реакцией. — Меня? Меня Матвеев, — вырвалось у Славы с такой искренней ненавистью, что он сам удивился. — А я? Я бешу? — тихо спросил Ершов. Вячеслав на секунду замирает, хлопая глазами, пытаясь собрать расплывающиеся мысли в кучу. Алкоголь сделал его откровенным, слишком откровенным. — Ты... ты нет. А вот Матвеева я бы хотел убрать из игры, — признался он, чувствуя некую неловкость от своей настойчивости. — О, и полагаю, здесь ты надеешься на мою помощь, верно? — Женя ухмыльнулся, будто только и ждал этого. — Так точно, — кивнул Слава, еще не понимая, что уже попался. — А платить ты чем собрался? — Женя хмыкнул, и его тяжелый, томный взгляд медленно пополз вниз, окидывая все тело напротив, чтобы снова, не спеша, вернуться к лицу собеседника. Слава физически ощущал этот взгляд, который проходился жаром по всему телу. — Мне показалось, что оплата в виде меня — это достаточно выгодно, — произнес Чепурченко, имея в виду свой стратегический потенциал. — Тебя? О, интересно, — растянул Ершов, и его ладонь, будто невзначай, легла на чужое колено, обтянутое плотной тканью брюк, слегка сжимая его. — Я не это имел в виду... — попытался отступить Слава, но было поздно. — Уверен? — Женя усмехнулся, и его пальцы, все еще сжимавшие колено, стали медленно, почти гипнотически, водить взад-вперед, чувствуя под тканью напряжение мышц. — Я вот уже нет, судя по тому, как реагирует на это твоё тело. Воздух сгустился до осязаемого состояния, в и без того накуренном помещении стало дышать еще тяжелее, каждый глоток давался с трудом. Чепурченко почувствовал, как по его спине бегут противные мурашки — не от удовольствия, а от животного осознания опасности, от понимания, что он оказался в ловушке, которую сам же и расставил, недооценив наглость Ершова. Он резко, почти отчаянно, отодвинулся, сбрасывая с себя чужую, властную руку. — Ты ошибся. Речь шла о коалиции. О взаимовыгодном партнерстве. А не о... — он запнулся, подбирая слово, чувствуя, как горит лицо. — О продаже? — вкрадчиво подсказал Евгений, и его глаза, казалось, блеснули в полумраке, отражая тусклый свет лампы. — Но это и есть самая честная сделка, Слав. Ты мне — то, что я хочу. А я тебе — уход Матвеева из проекта. Ты же умный мальчик, должен понимать: за все нужно платить. Всегда. Вячеслав вспыхнул, как спичка, брошенная в бензин. Его челюсть напряглась до хруста, резко очертив вены на висках и лбу. Унижение и злость поднимались комом в горле. — Я не мальчик для утех, Ершов. И не намерен опускаться до такого, — рявкнул Чепурченко, инстинктивно вновь приближаясь к лицу Евгения, пытаясь подавить его физическим присутствием. — О, ты уже опускаешься, — спокойно парировал Женя, лениво откидываясь на подушки. — Ты пришел ко мне, помнишь? Ты предложил сделку. А теперь просто торгуешься за цену. Слава замер, его горячее, прерывистое дыхание смешивалось с тяжелым алкогольным перегаром Ершова. Расстояние между их лицами составляло считанные сантиметры. Зрение будто вновь обрело четкость: Вячеслав видел каждый дрогнувший мускул на его лице, все узоры татуировки. В одном взгляде — ледяная, слепая ярость, в другом — спокойная, всепоглощающая тьма, готовая проглотить его без остатка. — Или ты думал, что моя помощь — это благотворительность? — тихо, почти шепотом, добавил Евгений. И в этот миг его рука вновь легла на колено Славы, но на этот раз не сжимая, а просто касаясь, едва заметно поглаживая. Это прикосновение парализовало. Оно было одновременно оскорбительным в своей снисходительности и невыносимо зазывающим, обещающим что-то по ту сторону гнева. — Я... — начал Чепурченко, но голос сорвался, предательски задрожав. Разум кричал сиреной, требовал уйти, хлопнуть дверью, сохранить остатки достоинства. Но его тело, разгоряченное алкоголем, адреналином и этой странной, темной, запретной любопытностью, отказывалось подчиняться. Он ненавидел этого человека, эту наглую, самодовольную уверенность. Но в данный момент ненависть была самой яркой эмоцией в этой прокуренной комнате, затмевая все остальное, даже здравый смысл. — Боишься? — прошептал Ершов, и его губы скривились в едва заметной, но такой язвительной усмешке. — Боишься проиграть? Или боишься, что тебе понравится? Его пальцы, горячие и властные, медленно, неотвратимо поползли вверх по внутренней стороне бедра Славы. Каждый сантиметр этого пути был пыткой и предвкушением одновременно. Это был последний рубеж. Последний шанс отступить. Вячеслав видел себя со стороны — разгоряченного, раскрасневшегося, униженного, стоящего на коленях перед человеком, что буквально насмехался над его принципами. Он должен был встать. Должен был уйти. Но вместо этого его собственная рука сама потянулась вперед. Он схватил Ершова за воротник простой хлопковой футболки, сжал ткань в белом от напряжения кулаке, не решаясь — то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе, чтобы окончательно стереть эту невыносимую дистанцию. — Перестань, — выдохнул он, и в его голосе не было ни капли убедительности. — А ты заставь, — бросил вызов Евгений, его взгляд скользнул с растерянных глаз Славы на его губы. Их больше не связывали слова. Только тяжелое, сбитое дыхание, оглушительный стук сердца в висках, слившийся в один гулкий грохот, и невыносимое, натянутое как струна напряжение, которое должно было вот-вот окончательно порваться. Слава дернул его еще раз, уже не для того, чтобы оттолкнуть. Их губы столкнулись в поцелуе, который был больше похож на взаимное растерзание. Это не была нежность. Это была схватка. Борьба за господство, попытка доказать свое превосходство через грубый физический контакт, выплеснуть всю накопленную ярость. Рука Ершова наконец сомкнулась на его бедре, властно и недвусмысленно притягивая Чепурченко ближе, пока тот все еще сжимал в кулаке его футболку, тщетно пытаясь сохранить хоть какую-то иллюзорную видимость контроля над ситуацией. Одежда внезапно стала невыносимой помехой. Пуговицы на рубашке не поддавались пьяным пальцам, ткань казалась грубой и чужой. Дыхание сбивалось, в легких не хватало воздуха. Комната плыла и кружилась под гнетом алкоголя и нахлынувших чувств, и единственным якорем, точкой опоры в этом хаосе, было это грубое, требовательное, живое прикосновение. Это была не страсть. Лишь та цена, которую он платил за свою мечту о мести Матвееву. Сделка с дьяволом была заключена, и обратного пути уже не существовало. Чужие, умелые руки скользили по его телу, срывая с него одежду, а губы Евгения вновь нашли его ухо, обжигая мочку горячим, влажным дыханием. — Договор, — хрипло прошептал он. — Следующим уйдет Димка. Можешь не сомневаться. Его руки уже не просто касались — они нагло и уверенно исследовали территорию, заявляя права собственности. Одной он крепко прижимал бедро Чепурченко к матрасу, лишая возможности отдалиться, другой расстегивал его брюки. Движения были резкими, требовательными, не оставляющими места для нежных ласк или сомнений. Брюки были быстро и бесцеремонно сдернуты и выкинуты куда-то на пол с глухим стуком. Слава хрипло, сдавленно вздохнул, когда пальцы Ершова обхватили его член, уже твердый и напряженный от смеси ярости, унижения и неподдельного возбуждения. Он в отчаянии уперся лбом в горячее, влажное от пота плечо Евгения, пытаясь спрятать в нем свой стыд и смущение, уйти от реальности происходящего. Это было невыносимо унизительно. И все же его тело, предательское и жаждущее, откликалось на каждое прикосновение и движение, выдавая его с головой. Женя на это лишь тихо усмехнулся, и Слава почувствовал, как большой палец скользнул по чувствительной головке, вызывая резкий, непроизвольный толчок бедер. Ершов, не церемонясь, силой толкнул Вячеслава, и тот с глухим стоном упал на спину, а Евгений тут же навис над ним, заслонив собой свет одинокой лампы, превратившись в огромную, темную силуэтную фигуру. Его и без того темные глаза в полумраке казались теперь абсолютно черными. Слава инстинктивно попытался сопротивляться, оттолкнуть его, но Женя был сильнее — не только физически, но и морально, в своей абсолютной, непоколебимой уверенности и полной власти над ситуацией. Одной сильной рукой он пригвоздил оба запястья Чепурченко к прохладной простыне прямо над его головой. Железная хватка не оставляла надежды на освобождение. — Не борись, — тихо произнес Ершов прямо у самого уха. — Ты ведь этого хотел. С самого начала. Ты просто не решался себе в этом признаться. Его колено грубо раздвинуло ноги Вячеслава. Холодный воздух комнаты коснулся обнаженной, горячей кожи, и Чепурченко содрогнулся, чувствуя, как по всему телу разливается жаркий румянец стыда. Внутри него бушевала война между отвращением к происходящему и темным, нарастающим желанием, и желание, подпитываемое алкоголем и адреналином, начинало побеждать, сметая последние барьеры. Ершов, не выпуская его рук, наклонился к прикроватной тумбочке. Послышался звук открывающейся дверцы, шелест и стук разного хлама, пока его пальцы не наткнулись на нужное — небольшой флакон с лубрикантом. Он отпустил на мгновение запястья Славы, чтобы с характерным щелчком открыть крышку и вылить обильное количество прохладной жидкости на свои длинные пальцы. Затем, одним резким, уверенным движением, он вновь притянул тело под собой ближе, приставив смазанные пальцы к напряженному, неподготовленному входу. Но не вошел сразу. Он дразнил, создавая легкое, мучительное давление, заставляя мышцы рефлекторно сжиматься в ожидании. Это унижало Славу еще сильнее, ведь его собственные бедра, предательски, сами собой, подавались навстречу прикосновению, жаждая большего. Евгений на это лишь усмехнулся, довольный собой, и резко ввел один палец внутрь. Чепурченко от неожиданности и новых, непривычных ощущений аж передернуло всего. У него до этого момента не было никакого опыта в таких вещах. Непривычное, тянущее, немного болезненное чувство инородного тела внутри доставляло странный дискомфорт, смешанный с щекотливым возбуждением. Вячеслав зажмурился, пытаясь отвлечься, уйти в себя, но Ершов не позволял. — Смотри на меня, — в приказном тоне произнес Женя. И Славе пришлось подчиниться. Пришлось открыть глаза и смотреть прямо в темные, торжествующие глаза человека, который сейчас так властно и бесцеремонно вторгался в его тело. Он видел свое отражение в этих зрачках — испуганное, потерянное, покорное. Постепенно, чувствуя, как тело адаптируется, Евгений добавил второй палец, растягивая и подготавливая, а затем, не спеша, и третий. Длинные пальцы двигались внутри него настойчиво, в резком, но выверенном темпе, погружаясь по самые фаланги, выискивая, исследуя. И вдруг — яркая, почти болезненная вспышка удовольствия, от которой перехватило дыхание. Происходящее заставило тело Славы выгнуться в немом крике, а из груди вырвался сдавленный, прерывистый стон. Ершов на это лишь победно, широко улыбнулся, будто предвкушая свой главный триумф. Пальцы выскользнули из разгоряченного, податливого тела, и Вячеслав чуть ли не издал стон разочарования, чувствуя острую, мучительную пустоту, которая требовала быть немедленно заполненной. Евгений, не скрывая торжества, стянул с себя оставшуюся одежду, и Слава увидел его во всей красе — мускулистое, рельефное тело, покрытое причудливым узором татуировок, и то, что ниже пояса, — внушительных размеров член, находившийся в состоянии полной готовности. И сейчас, глядя на него, Чепурченко с ужасом подумал, сможет ли в него вообще войти нечто столь большое. Женя силой раздвинул его ноги еще шире, заняв позицию между ними, и приставил головку члена ко все еще напряженному входу. Плавно, но без лишней нежности, он толкнулся, помогая себе рукой. Первая, острая боль пронзила Вячеслава, заставив его вскрикнуть, но она была быстротечной, почти сразу сменившись странным, всепоглощающим, давящим чувством невероятной заполненности. В Чепурченко было узко до ужаса, каждый сантиметр продвижения давался с трудом, и ему казалось, что от этого нестерпимого давления в глазах действительно мерцают звездочки. Евгений начал двигаться — сначала медленно, почти невыносимо размеренно, и, словно специально, будто издеваясь и проверяя на прочность, находил те самые точки, которые заставляли Славу терять остатки самообладания, размазывая его в немое, стонущее существо, живущее только этими ощущениями. Вячеслав впился пальцами в мускулистую спину Ершова, оставляя на коже красные полосы, цепляясь за нее как за единственную реальность в этом уплывающем мире. Дыхание перестало хватать, а с губ все чаще и громче срывались стоны, несмотря на все его отчаянные попытки сдержать их, прикусив губу до крови. — Вот так, — выдохнул ему в самые губы Женя. — Умничка. И теперь уже Ершов первым захватил его губы в поцелуй — грубый, властный, глубокий, в котором было больше требования, чем ласки. Параллельно его бедра резко ускорили свой ритм, движения стали более сильными, резкими, слышались шлепки кожи об кожу, и каждый раз он входил до основания. Слава ответил на поцелуй с той же звериной яростью, кусая его губы, царапая спину, пытаясь в этой агонии хоть как-то вернуть себе иллюзию контроля. Но было поздно. Контроль был безвозвратно утрачен. Чепурченко почувствовал, как внизу живота все сжимается в тугой узел, тело требовало разрядки, окончания этого безумия. Он дико выгнулся в дуге, его пальцы впились в плечи Евгения, и с долгим, срывающимся стоном он кончил, горячей жидкостью пачкая собственный живот и грудь. Его внутренние мышцы судорожно сжались вокруг члена Ершова, и тот, сделав еще пару особенно глубоких толчков, с низким, удовлетворенным рыком тоже излился внутрь него, заполняя его собой. Наступила тишина, нарушаемая только хриплым, прерывистым дыханием обоих. Женя медленно, почти нехотя, вышел из него и откинулся на подушки, с наслаждением протянув руку к пачке сигарет. Щелчок зажигалки прозвучал как выстрел в этой тишине. Он закурил, выпустив первую струйку дыма в потолок. — Таким способом, — произнес он спустя минуту, — можешь хоть всех участников по очереди просить выгнать. Услуга, так сказать, с пожизненной подпиской.