Утопить утопленницу

время пролетело быстро, тень осталась от меня, белоснежный призрак… ни дня горевать не буду, только забери меня далеко отсюда…

                          Мэллит лежит на животе, судорожно обхватив подушку тонкими ледяными пальцами, и смотрит на синичку, прыгающую по огромной подвесной люстре в ее комнате. Хотя почему ее комнате? Ничего здесь нет ее. Не ее кушетка, не ее комната, не ее резиденция, не ее страна, не ее имя. И птичка не ее, но она в отличие от всего прочего не Альдо, а ничья. Свободная. Только вот глупая — зачем залетела в комнату? Мэллит бы выгнала ее, но поднять руку сложно, а подняться самой — невозможно. Поначалу, живя в Тарнике, она ещё ходила по комнатам бледной тенью, слушала шепотки стражников, читала непривычные книги. Дважды пыталась бежать. Но, как и в первый раз, когда она в платье служанки выбралась из Ружского дворца и не успела добраться до Карваля или Робера, ее перехватили. Блистательный хорошо натаскал своих людей. Мэллит с момента первого неудачного побега и даже раньше — с той ночи, когда пролилась лунная кровь, и Альдо впервые овладел ею, — ощущает, что она на мысочках стоит в горной реке на каком-то камешке, который все время захлестывает потоком, но она чудом держится. Когда ее поймали в первый раз, ей показалось, что ледяная вода обхватила ее до щиколоток, заковала в кандалы. Когда второй и третий раз тоже не получилось и ее заперли в комнате, она ощутила, что вода доходит ей до колен. Вода медленно и неуклонно поднималась — каждый день, каждую секунду. На четверть пяди, на полпяди, на пядь… Синичка наклоняет голову вправо и влево, перескакивает вбок, чтобы свечи не мешали смотреть на Мэллит, а потом вспархивает и легко вылетает в полуоткрытое окно. Мэллит чувствует, как на глаза наворачиваются слезы. Она отворачивается к стене, пряча лицо в сгибе локтя. Она почти не встает последние недели. Почему-то с каждым днем ей все тяжелее передвигаться по этому пустому крылу со слугами-призраками. Она ненавидит Альдо за то, как он жесток и лжив с ней, она ненавидит его людей за преданность и верность, которые стали ей клеткой, она ненавидит Робера, потому что он не успел ее спасти. Но больше всех их она ненавидит себя. Недостойная Мэллит, вот верное ей имя. Недостойная, уродливая, глупая Мэллит, которая поверила в любовь, бывшую лишь сном, которая закрывает щитом подлого и жестокого человека, и он живет, хотя жизни не заслуживает, а умирают те, кто стократ лучше его… Ну вот, она опять плачет. Глаза колет и режет, она чешет, раздирая их ногтями, но они все равно болят и зудят, им не нравится столько соли… А ей… ей уже ничего не нравится. Она не понимает, зачем люди придумали это слово, если у него нет никого смысла… Если бы только ее не поймали и дали добраться до Достославного… Она бы уже была свободна, как эта синичка. Слуги приносят ей кушанья и иногда даже просят поесть, видя, что она почти ничего не касается. Одна из камеристок даже погладила ее по руке, присев к кушетке, но когда Мэллит резко повернулась к ней, женщина отпрянула и выбежала из комнаты. Слыханно ли — утешать королевскую любовницу? Альдо в последние месяцы приезжает совсем редко. Мэллит рада этому, и она понимает — теперь даже Робер не назвал бы ее красивой, хотя он очень добрый. Был. У нее теперь красные припухлые глаза, раздражение на щеках, изможденные костлявые плечи и руки, грязные волосы, заплетенные в сбитые, склеенные косы, и она не позволяет затащить себя в купальню и вымыть. Она даже укусила за руку домоправительницу, когда та пыталась тащить ее. Куницы тоже кусаются. Куничка. Робер называл ее так в письмах. Ей передали после его казни десятки неотправленных писем, которые он писал ей в Агарисе и после… Почти три года. Альдо очень смеялся тогда, когда ей принесли эти письма, и она обняла толстую связку из последних сил, укрыла, словно ребенка, боясь, что Альдо отнимет и память, как раньше отнял любовь и надежду. Альдо смеялся, а глаза у него были больные и несчастные. Он был очень пьян в тот вечер, и ему было плохо, она видела. Она даже почувствовала сочувствие к нему, слабое-слабое, как летний ветерок… Но потом, когда она потянулась погладить его по щеке, он до синяков больно перехватил ее руку и отшвырнул Мэллит к стене. А потом долго и ожесточенно брал ее, издеваясь и смеясь, потом пил, бил ее по щекам и снова брал. Он смеялся над ней и над Робером, и над их теперь разбитыми надеждами, идеалами и обидами. А Мэллит плакала и тоненько кричала, и кусала себя за ладонь, чтобы не кричать. Альдо не любил ее криков. «Тебе ведь нравится, — говорил он. — Брось строить из себя мученицу.» Позже, когда Альдо напился так сильно, что уже не мог стоять, он лежал вместе с ней на кушетке, путанно извинялся шепотом и гладил ее по обтянутым кожей плечам и спутанным волосам. Он смеялся, задыхаясь, и говорил, что теперь-то все видят, что ему никто не страшен, что он родного брата не пожалеет ради великой Талигойи, раз он не пожалел Робера. Кто теперь на пути станет? Алва? Так он болен и, лекари твердят, до весны не доживет. Савиньяки? Найдутся на их армии другие. Талигойя страна огромная, и если Гайифа захочет в счет наёмников вернуть исконно свои земли, он просто сделает вид, что не знал об их планах. А потом подпишет мирный договор с павлиньим императором. Это все так временно и неважно… Скоро Золотая Анаксия будет вместо всех этих выдуманных, поделенных по линейке государств… Потому что за несчастье, если сейчас ему придётся расплатиться землями? Гайифа уже прислала ему первые отряды, они начали налаживать торговлю, да и Фома в силу недавней попытки дворцового переворота удовольствовался браком принцессы Юлии с герцогом Окделлом, отдав за девицу почти столь же богатое приданное, как намеревался отдать за будущую королеву. Теперь всё за него… Кэртиана за него… Теперь никто ему не страшен… И все будет, как он захочет… Он всегда говорил то, что думает, только наедине с ней. А Мэллит лежала тихо, как утопленница, вздрагивала от того, как его горячие пальцы касались ее холодной кожи, и думала, что ей, наверное, стоило бы бояться. Короли ведь убивают тех, кому говорят правду. Но Альдо не может убить Мэллит… А она не может убить его… Она уже пробовала. Так глупо, так неловко, что, кажется, у нее все равно ничего не вышло бы, даже не будь они связаны кровью… В тот вечер он избил ее первый раз. А потом смеялся, опять смеялся, очень страшно. Ставшая Залогом не может убить того, кого она поклялась защищать. Одна ей судьба — умереть, приняв на себя удар, нацеленный в него. К несчастью, ее слишком хорошо стерегут, чтобы хоть одна живая душа узнала о ее существовании. ***

в небо крикну я в глухое, и расколется оно под моей мольбою. крылья вздёрну с непривычки, и уменьшится земля, вознесётся птичка…

      Мэллит лежит, сжавшись в комочек, в кресле у окна. На окне сидит синичка и, наклоняя голову, смотрит на нее умными чёрными глазками через стекло. Окно сегодня закрыто, но синичка почему-то не улетает. Дверь за спиной Мэллит громко ударяется об стену, распахиваясь. Мэллит не вздрагивает. Мэллит медленно колышется в воде, раскинув руки. Волосы водорослями обвивают ее голову, поднимаясь над ней диковинной прической. Она висит в толще ледяной воды — глубина сверху, глубина снизу… Она промерзла до костей… — Так ты… такая? — незнакомый женский голос разрезает комнату. Мэллит облизывает ранку на разбитой губе и с тоской переводит взгляд в ту сторону. Почему же ее просто не могут оставить в покое? В центре комнаты стоит очень красивая и очень бледная девушка в охотничьем наряде. Она запыхалась — видимо, скакала изо всех сил и до комнаты чуть не бежала, но все равно она очень уж бледная. И глаза какие-то… как угли. Темные и одновременно горящие. Она похожа на Повелителя Скал. Наверное, названная Айрис, новая королева Талигойи? Мэллит не спрашивает, у нее нет на это сил. Айрис проходится по комнате, тревожно постукивая себя перчатками по бедру. Смотрит на корешки книг, на высохшие чернила в секретере, на смятую неубранную постель. Выуживает из-под нее тонкую раскрытую бритву с засохшей на краю кровью. Смотрит на гоганни ещё раз, с непонятной напряженностью. — Ты Мэллит? Из Агариса, верно? Мэллит с трудом размыкает губы и шепчет тихо: — Да, — а потом добавляет спокойно: — Ты пришла убить меня, блистательная? Названная Айрис ощутимо вздрагивает и чуть не роняет сжатую в пальцах бритву. Лезвие в руках Недостойной может подарить краткое облегчение, но полное — никогда. А в руках названной Айрис… Мэллит с неожиданной для нее энергией приподнимается на локте: — Ты знаешь, что жизнь Альдо скрыта за жизнью Залога, блистательная? Знаешь, что убив меня, ты сделаешь своего мужа простым смертным? Айрис отступает назад, на один маленький, едва заметный шаг. И кивает. Мэллит смотрит на нее, не моргая: — Или, быть может, ты любишь его? Быть может, ты обманута также, как твой брат? Не видишь, как он выжимает жизнь из всех, кто приблизится к нему, а после выбрасывает остатки? Быть может, с тобой он не жесток? Губы ее величества сжимаются в тонкую линию. — Не смей говорить так, шлюха! Я совсем не похожа на своего полоумного братца! Я ненавижу Альдо. Он убил Робера, который пытался помочь мне и… — у нее перехватывает дыхание, и она хватается за воротник. — Он казнил Наля, виконта Валме и Марианну, которые пытались устроить побег герцогу Алве! Вчера он уморил и его. И да… ты правильно все поняла. Я пришла перерезать твою птичью шейку, чтобы он больше не смог ее целовать. А потом я вернусь обратно к нему, к охотничьему домику, подъеду к его белой кобыле, улыбнусь ласково и разряжу пистолет прямо в его мерзкое, самодовольное лицо! И никакие гоганские козни не вернут его из Заката! Она рвет тугую пуговицу на воротнике, она задыхается от волнения, и щеки у неё становятся совсем восковыми. Мэллит неожиданно сильно пугается, что с ее гостьей случится приступ грудной болезни, и она не сможет довести задуманное до конца. Или ворвутся слуги. Или Альдо заметит, как долго нет рядом жены… Мэллит вскакивает с кресла, роняя шаль. Она хватается за ручку, потому что в глазах темнеет, и чуть не падает. Переждав приступ, она подбегает к блистательной, не чувствуя холода босыми ступнями. Она берет ее ледяную руку в свои пальцы, замечая походя черные пятнышки синяков на запястье королевы, в тон ее собственным. Словно блистательный Альдо подарил жене и любовнице одинаковые браслеты из черных карасов. Что за некуртуазный сюжет… Мэллит стискивает пальцы Айрис на бритве и подносит их к своему горлу. Умоляюще смотрит в оленьи испуганные глаза задыхающейся королевы. Шепчет: — Сделай это… пожалуйста… А потом убей блистательного. И да пребудет над тобой длань Кабиохова. Она замирает, закрыв глаза, она дышит еле слышно, а Айрис рядом ловит воздух бледными губами и дышит шумно, словно водяной поток. И этот поток сейчас сорвет Мэллит с ее места… Унесет ее тело дальше, в море… Что-то оглушительно звякает об пол. Айрис оседает вниз, сжимаясь и пытаясь отдышаться. Она обнимает Мэллит и плачет, шепча ей в плечо: — Я не могу… прости… совсем не могу… я никогда не убивала… а тебя убить… не знаю кем нужно быть, чтобы… прости, прости меня… мы придумаем что-то, что-то другое… я же не думала, что ты тоже… я придумаю… я буду к тебе приезжать… Мэллит обреченно позволяет обнять себя и усадить на пол. Ей очень горько. Она опять осталась болтаться в огромной ледяной толще воды, куда не доходят звуки с поверхности. Но теперь рядом с ней болтается в этой толще ещё одна душа, тёплая и немного живая. Мэллит не знает, хватит ли тепла Айрис на них обоих и всю воду вокруг… Но пока Айрис прижимается, дрожа, к ней, согревая ее руки, что-то екает и в душе Мэллит. Слабенько так. Словно синичка клюнула в стекло.