Pray for you

Вадим нервно поглядывал на часы, будто время само могло ускорить или замедлить ход событий. Двадцать минут до начала первого периода. Время, которое обычно наполняло его сосредоточенным спокойствием, сейчас казалось бесконечно долгим, — облегчение не приходило. Вместо него — ледяная паника, нараставшая с каждой минутой. Телефон Ольги молчал уже сорок долгих, мучительных минут, превратившихся в настоящую пытку. — Вадим Юрьевич… — Андрей, подожди, я занят, — Вадим нервно барабанил пальцами по экрану телефона, снова и снова набирая родной номер. Но в ответ лишь монотонный голос автоответчика констатировал печальный факт: абонент временно недоступен. Эта бесстрастная фраза, повторяющаяся как зловещий рефрен, вгрызалась в его сознание, подпитывая зарождающийся ужас. Холодное ощущение беспомощности, чуждое ему, привыкшему к контролю над собой и командой, сковывало его изнутри. Оно проникало под кожу, замораживало вены, заставляя каждый мускул напрягаться. Он терял концентрацию, таял в водовороте тревоги. Мысли, обычно четкие и направленные на игру, теперь метались, не в силах найти опору. Он не мог ни о чем думать, кроме нее. Только о ней. Ее образ — сияющий, уверенный, обещающий поддержку — стоял перед глазами, контрастируя с этой гнетущей тишиной. Она обещала быть здесь, на трибунах, поддержать их в этом важном матче. И Ольга всегда, до последнего слова, сдерживала свои обещания. Эта уверенность теперь крошилась под натиском неизвестности. — Андрей, мне нужно отойти, — пробормотал Вадим, с силой сжимая телефон. — Да, хорошо, Вадим Юрьевич. Что-то случилось? Вы как-то… побледнели. Вадим не нашел, что ответить. Что он мог сказать? «Моя жена не отвечает на звонки, и я боюсь худшего»? Звучало бы слишком драматично, слишком истерично. — Я надеюсь, что ничего. Просто… нужно убедиться, что все в порядке, — Казанцев вышел из раздевалки, оставив Андрея гадать над его внезапной тревогой. Вадим, сжимая кулаки, двинулся на поиски Лизы. Он знал, что Ольга всегда находит время поговорить с дочерью, хоть минутку, хоть пару слов. Может, у Лизы есть хоть какая-то информация. Он чуть ли не бегом пересек коридор, на ходу выкрикивая: — Лизавета? Лиза? Девушка, взмахнув копной своих русых волос, обернулась. В ее глазах, еще отражавших предматчевую суету и ожидание игры, теперь читался легкий испуг от его взволнованного вида. — Да, Вадим Юрьевич? — Ты давно разговаривала с мамой? — Часа два назад, наверное. Она сказала, что ректор попросил срочно отвезти какие-то важные бумаги в университет. Что-то там с отчетами… Я не вдавалась в подробности. Вы чего такой взволнованный? — До игры десять минут, Лиза, понимаешь? Десять, а ее нет, и телефон молчит. Чертов телефон! — Вадим провел рукой по лицу, чувствуя, как нервы сдают. — Да не переживайте вы так, — Лиза попыталась его успокоить, хотя в ее голосе тоже проскользнула тревога. — Наверняка просто разрядился телефон. Мама же у нас… сами знаете. Вечно забывает его зарядить. — Да… наверное, ты права. — Вадим попытался улыбнуться, но улыбка получилась натянутой и нервной. — Идите на трибуну, уже пора! Команда уже на раскатке. — Идем, идем. Девочки поспешили на трибуны, а Вадим вернулся в холл, к большим панорамным окнам, открывавшим вид на парковку ледового дворца. Он стоял, вглядываясь в вереницу машин. Спустя долгих, мучительных пять минут, наконец-то он увидел желтое такси, подъезжающее к зданию. Какой-то дикий, неуправляемый порыв, заставил его метнуться наружу. Игра, команда, да и целый мир, — все исчезло. Его вело одно: она там. Это знание пульсировало в венах. Дверь машины распахнулась, и из нее, выпорхнула запыхавшаяся женщина. Сбивчивое дыхание вздымало ее грудь, а руки торопливо приглаживали выбившиеся из прически пряди. — Оля… Вадим, не сдержавшись, почти подбежал и крепко прижал ее к себе. Вдохнул родной, до боли знакомый аромат её духов — терпкой вишни, — и почувствовал, как внутри что-то болезненно щёлкнуло, возвращая к жизни. Его драгоценное, карамельное чудо. В ней — весь смысл его существования. Его единственная — в сиянии роскошных очков, с волнующей игрой каре, с той бездонной нежностью, что замирает в улыбке и отражается в глазах. Хрупкая, как лепесток, но несгибаемая, как сталь, — вся палитра его любви. Неповторимая. И обожаемая. Руки, дрожащие от пережитого напряжения, впились в ткань ее черного платья, обрисовывающего точеную талию. Казанцев прижал ее так сильно, словно боялся, что она растает, исчезнет, как наваждение. Какой-то нелепый, мучительный час неведения — и казалось, что прошла целая вечность, заполненная бесконечной чередой мучительных картин, рисующих самые страшные сценарии. Каждая минута без нее — бесконечная, пугающая бездна, и сейчас, когда она снова была рядом, он чувствовал, что только начинает выбираться из этой пропасти. — Вадим, прости-прости, я задержалась немного, нужно было передать бумаги и… — Ольга виновато улыбнулась, отводя взгляд. Ее щеки слегка порозовели от бега и спешки. Она попыталась чуть отстраниться, приподняв плечи, но он лишь отпустил ее талию, чтобы крепко перехватить ладони своими. Его пальцы, теплые и сильные, сжали ее руки. — Что у тебя с телефоном? — перебил ее Вадим, все еще крепко держа ее ладони, словно боясь, что она снова исчезнет. В его голосе звучала смесь облегчения и легкого упрека. — Разрядился, представляешь? В самый неподходящий момент! Я даже не заметила, как он выключился. Представляешь, я потом бегала, искала зарядку, как сумасшедшая… — Господи, Оля… — Вадим взял ее лицо в свои руки, внимательно разглядывая, словно пытаясь убедиться, что с ней все в порядке, что она действительно здесь, рядом. Морщинки вокруг ее глаз, родинка на щеке, глубокий сапфировый цвет ее глаз — каждая деталь, каждая мелочь в её облике подтверждала, что она здесь, сейчас, дышит и улыбается, что она жива и здорова, а значит, и он жив. Он бережно прикоснулся губами к её лбу. Кожа под его прикосновением казалась такой мягкой, чуть прохладной на ощупь. Нежный, невесомый поцелуй — не страстный, а трепетный. Не требовательный, а дарующий. Губами — оберегая. Душой — храня. Любовь, выстраданная, заслуженная, пронзившая его сердце насквозь, защищала её, словно непробиваемая стена. Любовь, которая смотрела в лицо вечности и не боялась смерти. Он готов был принять на себя все удары судьбы, лишь бы никакая боль не коснулась её. Лишь бы в глубине её бездонных сапфировых глаз не угасла радость жизни, а поцелуй её губ оставался для него единственным смыслом существования. — Я так испугался. Я чуть с ума не сошел, пока тебя ждал. — Все хорошо, все хорошо. Видишь, я здесь, цела и невредима, — Ольга попыталась отвлечь его от своих переживаний, прикрывая его ладони своими. — Пойдем быстрее, игра скоро начнется! — Подожди. — Вадим придержал ее щеку одной рукой и посмотрел ей в глаза, ища в них подтверждение, что все действительно в порядке, что она ничего не скрывает. — Что такое? Ва… Он захватил её губы поцелуем, не давая ни секунды на раздумья. От легчайшего касания, дрожащего выдоха — к шквалу чувств. Его грудь вздымалась, выплескивая неукротимую волну, что рвалась наружу. Да, плевать, если кто-то станет свидетелем этого порыва, этого безумия. Пусть увидят огонь, что разгорается в нем. Что разгорается в них. Пусть завидуют. Слишком силен был его испуг, чтобы удержать этот рвущийся наружу поток. Мольба. Он шептал ее губам настоящую мольбу. Не словами, но дрожью в пальцах, что едва касались ее кожи, замирающим дыханием, что сливалось с ее. Мольбу, высеченную в тишине, о том, чтобы этот миг не оборвался, чтобы его губы никогда не узнали пустоты там, где сейчас были ее. Чтобы этот трепет, этот всепоглощающий огонь, не погас. Любимые, родные — они горели желанием, манили обещанием полного забвения, оглушительным покоем, который мог прийти лишь с ними. Хотелось захлебнуться в их жгучей сладости, раствориться в этой обжигающей нежности, исчезнуть без следа. И это было единственное, что имело значение. Отстранившись, мужчина прижался лбом к ее лбу, жадно глотая воздух. Его дыхание, рваное и судорожное, еще дрожало от обжигающего поцелуя и той оглушительной волны чувств, что захлестнула его. — Вадим… ну что могло со мной произойти за полтора часа? Ну что ты, как маленький? — Ольга смущенно улыбнулась, пытаясь скрыть покрасневшие щеки. Ее сердце бешено колотилось от его внезапного порыва. — Я же не в опасном районе была, а в университете. Там же все свои. — Конечно… Эх ты, жена. Напугала меня до смерти, остатки волос окончательно поседели. — Всё-всё, больше не буду, честное слово, — проворковала Ольга, подаваясь ближе. Она ласково провела ладонью по его жесткой щетине, задержавшись на подбородке, а затем, схватив его за руку, потянула в сторону гулкого входа в ледовый дворец. — Пошли, а то совсем опоздаем! Вадим, крепко сжимая ее пальцы, словно боялся, что она снова исчезнет, быстро перехватил инициативу. Он втянул ее в гулкое нутро ледового дворца, но вместо того, чтобы спешить на трибуны, он замедлился, на мгновение остановившись у массивной колонны в полупустом коридоре, ведущем к секторам. — Вадим, уже начался первый период! — выдохнула она, ее голос дрожал от внезапного перенапряжения, словно она пробежала марафон, а не просто шла. — Очень хорошо, — промурлыкал Вадим, его слова прозвучали как тихий рокот, намеренно игнорируя ее тревогу. Мужчина бережно, с какой-то почти благоговейной нежностью, притянул ее руки к своим губам — губы коснулись ее ладоней, и он начал покрывать их короткими, трепетными поцелуями, каждый из которых оставлял на ее коже след невидимого огня, — кожа под его губами вспыхнула ответным жаром, отзываясь на его ласку. — Ну что за нежность вдруг в тебе проснулась? — прошептала женщина, ее голос был смесью полусерьезного удивления и легкой, игривой кокетливости. Она попыталась высвободить руки, но он лишь крепче сжал их. — А она никогда и не засыпает рядом с тобой, — ответил Вадим, его голос звучал глубже, хрипловато, — он притянул ее ближе, так, что она ощутила каждый его мускул, а взгляд, который она подняла на него, утонул в бездонной глубине его голубых глаз. — Сумасшедший… С тобой просто невозможно, — пробормотала она, но в ее голосе не было ни капли упрека, лишь мягкое, едва уловимое очарование. Скорее, это было признание в бессилии перед его напором. — Невозможное возможно… Оленька… — прошептал он, его дыхание коснулось ее щеки, оставляя там легкий след тепла. — Вадим, пойдем, мы и так сильно опоздали, — Ольга попыталась отстраниться, ее пальцы нежно скользнули по его щеке. — Все-все, понял. Пойдем, — голос был полон легкой капитуляции, но его пальцы еще на мгновение задержались на ее руке, словно он хотел сохранить это ощущение, это тепло, этот трепет, прежде чем вновь устремиться в гулкую неизвестность арены.

***

Вадим вел ее по верхним рядам трибуны, легко направляя ладонью между лопатками, не отпуская, пока они не добрались до их фирменных мест — он придержал ее за локоть, помогая ей плавно опуститься на сиденье, а затем присел рядом. — На мгновение отойду, счастье моё, — мужчина наклонился ближе, — Нужно перекинуться парой слов с Кисляком. Короткое, но важное дело. Ты ведь меня подождёшь? — Хорошо. Беги. Вадим нахмурился, его взгляд скользнул по ее оголенным рукам. Он заметил, как по тонкой коже ее предплечий пробежали мелкие бусинки мурашек. Ее губы чуть побледнели, а легкая, почти незаметная дрожь пробежала по телу, когда она поправила прядь волос. — Ты дрожишь. Замерзла? — он коснулся ее руки — его прикосновение было теплым, но ее кожа оставалась прохладной. — Вовсе нет, — она попыталась изобразить беззаботную улыбку, но зубы слегка застучали. — Все в порядке, Вадим. Правда. Просто… Мужчина, не дожидаясь продолжения реплики одним движением расстегнул пуговицы своего пиджака, а затем окутал им ее плечи, осторожно поправив воротник так, чтобы закрыть шею. Ткань еще хранила тепло его тела и легкий, едва уловимый аромат его дорогого парфюма. — Вот так. Теперь намного лучше, верно? Не скучай, не мерзни, моя красавица. Я вернусь раньше, чем ты успеешь соскучиться, — он ласково погладил ее по плечу. Наклонившись, нежно поцеловал ее в макушку, задержав губы на ее волосах на секунду дольше обычного.

***

— А вот и я! — голос Вадима, густой и обволакивающий, прорезал гул трибун. — Ты действительно скороход, Вадим. Конец первого периода, а на табло по-прежнему красуется унылый ноль, — ответила Ольга, в ее голосе слышалась легкая укоризна, но в глазах плясали озорные искорки. Холодный воздух приятно покалывал щеки, а вот игра, увы, не радовала. — Все еще впереди, Ольга Сергеевна. Не вешайте нос, — он, словно фокусник, протянул ей стакан — сладкий, аромат карамельного капучино щекотал ноздри.— Специально для самой красивой болельщицы. Еще казалось недавно ее утро начиналось с резкого, горького и такого бескомпромиссного американо. Но его появление запустило тихую, но мощную трансформацию: этот сладкий, обволакивающий напиток стал ее личной, трепетной традицией, оберегом. Простое, но такой красноречивое олицетворение той нежности, что дремала в потаенных уголках ее души, забытая, погребенная под слоем лет и разочарований. Нежности, которая, пробудившись, вернула ее лицу ту бархатную мягкость, тот сияющий оттенок, которого оно так отчаянно жаждало. Вернула ту лучезарную улыбку, которую она прятала долгие годы. — Спасибо, Вадим, — она ярко улыбнулась, принимая из его рук теплый стаканчик, ее пальцы на мгновение задержались на его. — Это еще не все, — Казанцев лукаво подмигнул, и из-за спины появилась аккуратная коробочка, источающая умопомрачительный аромат корицы и ванили. — Синнабон, собственной персоной. — Вадим! На трибуне же нельзя есть! — ее голос был полон возмущения, но смешинка в глазах выдавала ее. — Я же знаю, что ты с утра ничего не ела. А голодной я тебе сидеть не позволю, — его тон был нежным, но настойчивым. Он приблизился, и робкое прикосновение его пальцев к ее щеке заставило Ольгу замереть. — Так что, — он протянул сладость к ее губам, и она, забыв о правилах, откусила кусочек, отправляя в рот мягкую, теплую булочку. — Вот так, — Вадим, не в силах сдержаться, наклонился ближе. Его губы, чуть теплее, чем обычно, легко коснулись уголка ее губ, оставляя на коже едва уловимый след. — Ты просто неисправимый. И невероятно наглый, — прошептала Ольга, чувствуя, как по телу разливается волна тепла, от кончиков пальцев до макушки. — Верно, — его взгляд, светлый и глубокий, был полон той самой наглой нежности, что неизменно сводила ее с ума. И этот взгляд всегда забывал позабыть обо всем на свете. Сейчас было абсолютно плевать на правила и условности. Его щека почувствовала внезапный холодок — её ладонь, маленькая и невесомая, прилегла на неё, придерживая. И в тот же миг, другая щека подалась вперёд, принимая трепетный, ласковый поцелуй её губ. — Спасибо. Ты правда самый лучший муж. — Ольга Сергеевна! Поцелуи прямо здесь, на глазах у всего честного народа! — Вадим игриво поддразнил ее, его пальцы нежно переплелись с ее волосами. — Ты совсем обалдел? — ее сердце билось учащенно, она игриво прищурила глаза в возмущении. — Ты совсем обалдел? — передразнил он ее. Их смех, — внезапный и заразительный, слился в единый звук, заставив их плечи сцепиться друг с другом. Голова Ольги, доверчиво опустившись, наконец, нашла убежище на его широком плече. От него исходило тепло — такое осязаемое, что казалось, могло бы растопить льды любого разочарования, и незыблемая уверенность, пронизывающая до самых костей, до самой души. В то время как рев трибун взрывался оглушительными волнами, заглушая всё, и безрадостные цифры на гигантском табло мерцали в отражении ее глаз — весь этот мир вдруг обрел истинный смысл. Сердце Ольги коснулось чувство абсолютной защищенности. А он… Он, кажется, перестал дышать. Сегодняшний страх за нее был слишком остр, слишком глубок. И вот, посреди этого вселенского грохота, в самом сердце бушующего мира, его душа воззвала — беззвучно, но так пронзительно, что казалось, отзывалось эхом в самых ее глубинах. Это была не просто просьба, а клятва, выкованная в горниле его собственной сущности, — клятва оберегать, сохранить этот бесценный, хрупкий миг — эту невесомую тишину, сотканную только для них двоих. Он молил, срываясь на беззвучный крик, чтобы она длилась вечно, нерушимая и священная. Он молил за ее неприкосновенность, за ее вечную целостность, за каждый, каждый ее вздох, чтобы ничто никогда не смогло нарушить ее покой.

***

Поздний вечер того же дня.

— Вадим… Ночная тишина в комнате прервалась ее шепотом. Сквозь полудрем она чувствовала, как Вадим ворочался у её бока, как одной рукой, сквозь ткань одеял, находил её талию, нежно поглаживая. Он действительно не спал. Положив подбородок на сжатый кулак, он пристально смотрел на нее. В полумраке, пробивавшемся сквозь небрежно откинутые шторы, его глаза наполнились влагой, заблестели светом. В них застыли слезы. — Вадим, ты чего не спишь? Что-то случилось? — Ольга поежилась от внезапного озноба, приподнялась на локте, мутным от сна взглядом пытаясь различить его черты. Голос ее, еще сонный, прозвучал тихо, но с уже проскользнувшей ноткой тревоги. Он молчал. Долгая, тягучая пауза наполнила пространство, словно Вадим собирал все свои силы, каждое мгновение борясь с невидимым препятствием в собственном горле. Его грудь тяжело вздымалась. Наконец, медленно, с таким трудом, что казалось, слова царапали ему горло, он выдохнул: — Я люблю тебя. Больше жизни. Ольга окончательно стряхнула остатки сна. Резким, порывистым движением она села в постели, нахмурившись, а ее сердце забилось тревожным, но одновременно сладостным набатом. — Вадим… ты чего? — она испуганно взглянула на него, провела рукой по его щеке, ощущая под пальцами колючую седую щетину. Он тут же перехватил ее ладонь, прижал к своим губам, целуя каждый палец с отчаянной, почти молящей нежностью. — Я просто не понимаю… — голос его дрогнул, надломился, став совсем хриплым. Он резко отвернулся, подавшись вперед, пытаясь скрыть навернувшиеся слезы, но одна, предательская, крупная капля все же скатилась по его морщинистой щеке, блеснув в полумраке. — Как же мне так повезло на старость лет… И я встретил тебя. Есть что-то до боли трепетное, почти сакральное в том, как с первыми лучами рассвета, еще до того, как мир проснется от своего дневного сна, единственным и главным желанием становится благополучие того, кого любишь. Это не просто мысли, а тихая, искренняя молитва, обращенная к невидимым высотам: да будет она счастлива, да обойдет ее стороной всякая хворь, пусть ее улыбка, подобно солнечному лучу, проникает в самую глубину твоего бытия, озаряя смыслом даже будничные, полные мелких неурядиц дни. Пусть ее дорога сегодня будет хоть на йоту ровнее твоей, и пусть никакая тень, никакое зло не посмеет прикоснуться к самому драгоценному сокровищу твоей жизни. А для Вадима это было настоящее откровение, нежданное и глубокое. Сегодня, впервые, он осознал всю глубину того, что происходило внутри него. Он, сам того не ведая, окутывал ее невидимым покровом, словно ангел-хранитель, чьи молитвы были не словами, а тихим, беззвучным эхом его души. Эти молитвы, не совсем типичные, но такие искренние, рождались из самого сердца, непринужденно и естественно, как дыхание. Это действительно было безумно сильное чувство — неведомое дотоле. Он знал привязанность, знал влечение, знал даже некое подобие страсти, но все это меркло, по сравнению с тем, как горит его сердце сейчас, отдаваясь ей. Он никогда не думал, что можно любить так безгранично, так всеобъемлюще, как любит ее. Ольга изумленно молчала, переваривая обрушившуюся на нее волну его искренности, пытаясь осмыслить глубину этого откровения. — Я тоже тебя очень люблю. Вадим, ну что ты, — прошептала она, чувствуя, как в горле образовался плотный, теплый комок, который мешал говорить, но одновременно наполнял грудь нежностью. Ольга наклонилась и осторожно вытерла одинокую слезу, скользнувшую по его щеке. Он снова проследил взглядом ее очертания, и в глубине его зрачков, будто отражаясь от дна кристально чистого озера, плескалась истинная, не поддельная любовь, смешанная с той щемящей, почти болезненной уязвимостью, которая приходила лишь тогда, когда он думал, что может ее потерять. Вадим знал, что это чувство не одностороннее. Он видел, как тонкая, но явная нить ответной нежности связывала их, как в ее глазах тоже горел свет — свет, который он так долго искал. И это, это было самым невероятным чудом его жизни: знать, что он любим так же сильно, так же без остатка, как любит ее. — Я так испугался, когда сегодня до тебя дозвониться не мог… Уголки ее губ изогнулись в нежной улыбке. Ольга придвинулась, и ее объятия поглотили его — он уткнулся носом в ее грудь, ощущая биение ее сердца, успокаивающее, родное. Его натура тяготела к сдержанности, даже в минуты самой искренней нежности. Но сейчас, в этом безмолвном признании, он был иным — открытым и уязвимым. Каждое такое мгновение касалось её сердца до самых глубин, разжигая в ней пламя любви, что становилось лишь ярче, лишь безграничнее. Любви к нему — к мужчине, что мог быть порой наглым и невыносимым, но чья душа светилась такой искренней, такой безмерной нежностью и преданностью. — Ну, милый, ну что ты! — прошептала Ольга, крепче прижимаясь к нему, ее голос звучал ласково, утешающе. — Мы же уже это сегодня обсудили. Сам знаешь, я иногда… рассеянная. Ничего страшного не случилось. Я же здесь, рядом, живая и невредимая. Всё хорошо. Мужчина отстранился, лишь чтобы лучше увидеть, лучше почувствовать — его взгляд вновь утонул в глубине ее глаз, где теперь горел тот самый огонь, что зажег и его собственное сердце, — его пальцы неспешно прошлись по шелковистым, отливающим карамелью прядям ее волос, замирая у самого затылка. Он вспомнил ее, прежнюю — с волосами, собранными в строгий, колючий пучок, словно броня, некий красноречивый знак ее внутренней недоступности. А теперь… теперь они были короткими, свободными, легкими, едва касались ее плеч, и в этой внезапной, открытой уязвимости, в этой готовности наконец-то быть собой, крылось для него нечто совершенно бесценное. Он знал, что она отогрелась под лучами его любви, сбросила броню. И он всегда трепетно берег эту ее вновь обретенную возможность быть собой — нежной, ласковой, любящей и просто, счастливо сияющей. — Дело не в телефоне, Ольга. — голос звучал глуше, но уже без надрыва. — Просто… когда столько лет живешь один, привыкаешь к этой пустоте. Привыкаешь, что никому по сути и не нужен. А потом вдруг появляешься ты. И ты понимаешь, что больше не хочешь обратно в ту тишину. Ни на минуту. И каждый раз, когда что-то идет не так… Просто… Боюсь тебя потерять. Ольга вновь прижала его к себе с такой силой, что почувствовала, как его беспокойное сердцебиение постепенно замедляется, обретая утерянный, спокойный ритм. Её губы коснулись макушки, а затем она вдохнула, вбирая в себя всю полноту знакомого запаха его волос, и провела носом по седым прядям, ощущая их мягкость и тепло. — Мой родной, — прошептала она, и ее собственный голос слегка дрогнул от нежности. — Ты никогда больше не будешь один. Слышишь? Никогда. Я здесь. Рядом. И никуда не денусь. Ни за что. Мы с тобой… у нас же все только начинается, — Ольга подняла его подбородок, заставляя посмотреть ей в глаза, и ласково погладила большим пальцем по его нижней губе. — Смотри на меня. Это не сон. Это взаправду. Мы вместе. Вадим глубоко вздохнул, выпуская вместе с воздухом бремя страхов, и на его губах расцвела слабая, но ослепительно искренняя улыбка. Он обнял ее в ответ, сжимая так крепко, что, казалось, хотел вобрать ее в себя, утыкаясь лицом в ее шею, чувствуя биение ее пульса, ее легкий, едва уловимый, но такой нестерпимо родной аромат. — Да, — прошептал он, и его губы коснулись ее ключицы. Затем, не спеша, словно вплетаясь в каждый изгиб, они медленно поднимались выше, к подбородку, к самому краешку губ. — Взаправду. И я не отпущу тебя. Никогда. Эта истина была ясна им обоим, она была просто неоспорима. Ни один из них не посмел бы разомкнуть пальцы, сжимающие руку другого. Потому что среди бесконечного потока людей, среди мириад мимолетных взглядов, лишь им двоим была дана в дар эта незримая забота, это всепоглощающее стремление уберечь, это бесценное право на полное принятие, на то, чтобы быть увиденным и понятым во всей своей истинной сути. Ибо их сердца, долгое время дремавшие в ледяном плену равнодушия, впервые за долгие годы пробудились под властью простого, пронзительно честного чувства — любви.

«Как пусто в душе Без миражей, без волшебства Мы здесь лишь на миг, пусть он звучит Словно слова молитвы

Всё, кроме любви Вся наша жизнь так далеко Я, я не один Но без тебя просто никто»