Нити

«… на первый день дана Истина»

Тельце птенца лежит на земле. Слёзы жгут щёки; Зарянке очень хочется сбежать отсюда, подальше от страшной картины… Но это было бы предательством. Она ведь ещё вчера держала птенца, живого и весёлого, на ладони; расчёсывала пёрышки, уговаривая его не вертеться, а он непослушно вытягивал шейку, засматриваясь на кусочки яблока. И брат, всегда сдержанный, с тёплой улыбкой отодвигал от него тарелку: ты же только что ел, дружок, потерпи немного. Это было вчера. А сегодня… Он здесь, на крохотном островке суши посреди зелёного моря. Солнечные лучи касаются сломанных крыльев — так невесомо и ласково, будто гладят. Будто благословляют. Зачем, зачем они его выпустили?.. Зарянка рывком вытирает глаза. Через силу отводит взгляд от неподвижного тельца и смотрит на брата. Он наверняка сейчас думает о том же — и, конечно, знает лучше неё, как справиться с этими мыслями. Брат знает всё: он умный. А ещё — сильный, смелый и добрый. И если он не сможет найти выход… Значит, выхода нет. — Мы похороним его. И помолимся, чтобы небо его приняло. Голос брата, всегда излучающий спокойствие и уверенность, звучит надломленно. Он и сам сейчас — сплошной надлом: спина неестественно прямая, веки дрожат, губы плотно сомкнуты… Видеть его таким — всё равно что смотреть в бездну, и Зарянка, не выдержав, опускает глаза. Тихо отвечает: — Да. Брат судорожно вздыхает; краем глаза она видит, как он сжимает кулаки. А потом раздаются едва слышные шаги. И на её плечо ложится тёплая, чуть подрагивающая ладонь. — Зарянка… не плачь, пожалуйста. Теперь голос брата звучит мягко, но это не успокаивает: ему ведь тоже плохо, тоже больно. А она, вместо того, чтобы поддержать, делает ему ещё больнее. — Прости, — шепчет Зарянка, давя всхлип. — Я просто… он… это так… — Несправедливо, — тихо заканчивает брат. — Это несправедливо. Пальцы на её плече слегка сжимаются. — Так будет не всегда, — говорит он, и в тихом голосе звенят струны решимости. — Я сделаю что-нибудь. Пока не знаю, что именно, но я… что-нибудь придумаю. Чтобы больше никто не умирал. И чтобы… Он осекается. Молчит несколько бесконечных мгновений, и это молчание пропитано горькой нежностью. — Чтобы ты не плакала. Зарянка вскидывает голову. Лицо брата совсем близко, и он улыбается — печально, но светло. Солнечные лучи путаются в тщательно уложенных волосах, скользят по щекам — так же ласково, как по сломанным птичьим крыльям. Но солнце ошибается: даже если брат взлетит выше самого неба, он ни за что не упадёт. Ни за что не разобьётся. Она его поймает.

~

«... на второй день даны Законы»

Когда это началось? Зарянка пытается вспомнить, но не получается. В памяти мелькают смутные образы-отголоски: корешки книг, залитый солнцем парк, едва различимый шёпот в ночи, клетчатый плед — один на двоих… Вот. Вот он, ответ. И никакой сакральной тайны — вроде тех, что наставник пишет на ветхих свитках и прячет в тайнике — здесь нет. Всё до смешного просто. Когда брат улыбается, сердце бьётся чаще. Когда хмурится, грудь колет тревогой. Когда оступается, она хватает его за руку, чтобы удержать от падения. Когда мёрзнет, она укрывает его тёплым пушистым пледом. Счастье и горе, холод и тепло, вопросы и ответы, проклятия и благословения — всё делится на двоих. Когда это началось?.. Это не начиналось. Потому что началу предшествует пустота, а пустоты в их мире не было. Был брат. Была она. Были тонкие прочные нити, связавшие их безымянные души задолго до появления Зарянки и Воскресенья. Задолго до основания клана Дубов. Задолго до Пенаконии, спиралей-галактик и всего-всего сотворённого мудрыми Эонами. Так было. Так есть. Так будет всегда. Корешки книг, которые они читают вместе, шутливо толкаясь локтями, чтобы лучше видеть строки. Залитый солнцем парк, знакомый до последнего деревца. Едва различимый шёпот в ночи: а помнишь, как мы… И неизменный ответ: конечно, помню.

~

«... на третий день дан Язык»

— Позволь мне помочь. Зарянка, воюющая с корсетом, резко оборачивается; от мысли, что кто-то застанет её так, по обнажённой спине бегут мурашки. Но, увидев на пороге брата, она мгновенно расслабляется — и дёргает уголками губ. — Буду рада. Это… невозможно затянуть. Я даже немного завидую твоему костюму. Брат улыбается в ответ, но как-то рассеянно. Так, словно мыслями он далеко отсюда. — Поверь, он ничем не лучше твоего. Особенно этот воротник. Зарянка сочувственно кивает и снова поворачивается к зеркалу; брат подходит вплотную и берёт ленту из её рук, на мгновение легко сжав пальцы. Замирает, изучая шнуровку. Зарянка украдкой наблюдает за его лицом в зеркале: губы поджаты, брови сдвинуты, взгляд рассеянно скользит по её спине. Его напряжение привычно передаётся ей: в солнечном сплетении колет, плечи против воли напрягаются. — Волнуешься? — тихо спрашивает она, и брат мгновенно откликается: — Немного. Однако… этот приём не отличается от десятков других. Для волнения нет причин. — Но ты волнуешься, — замечает она. — Значит, причина есть. Брат не отвечает — молча продевает ленту в верхнюю петлю. — Ты не хочешь говорить, да? — тихо спрашивает Зарянка. Лента замирает, касаясь кожи. — Я… — брат осекается. Сглатывает. — Хотел бы. Но не думаю, что могу. Он, сосредоточенный донельзя, упорно не отводит взгляд от шнуровки; лента в его пальцах дрожит. Что-то внутри, невесомое и хрупкое, дрожит тоже. Неужели у брата… появился секрет? Секрет от неё?.. Зарянка растерянно изучает его лицо в зеркале — теперь оно кажется ей чужим. Неестественно бледным. Болезненно напряжённым... И очень взрослым. Как давно его милые детские щёчки сменились острыми скулами, а черты лица стали такими резкими?.. С каждым новым движением ленты корсет затягивается — дышать становится всё сложнее. — Осталось совсем немного, — говорит брат мягко, и мысли осыпаются звёздной пылью. — Тебе не больно? Зарянка качает головой. — Всё в порядке. Можешь затянуть ещё немного. Кажется, это считается красивым. Брат вдруг вскидывает голову, и Зарянка ловит в отражении его пристальный взгляд. Она сказала что-то не так? Но что?.. — Прошу, не позволяй нашему обществу влиять на себя, — бесцветно говорит брат и отступает на шаг. — Они ошибаются, полагая, что красота зависит от того, насколько сильно затянут корсет. В некоторых случаях, возможно, так и есть… Но не в твоём. От его мягкой улыбки сердце бьётся так быстро, как не билось ещё никогда. — Ты очень красивая.

~

«... на четвёртый день дана Ценность»

Некоторым словам не стоит звучать. «Как ты?» «Я скучаю по тебе. Скучаю по нам». «Мне страшно, что нас больше нет». Они больно царапают горло, стремясь вырваться, но… Нельзя. Нельзя. Слышишь, Зарянка?.. Даже если вы не были наедине уже целую вечность; даже если его улыбка на каждом приёме кажется вымученной; даже если он засыпает в библиотеке и не просыпается от твоих шагов; даже если он избегает тебя… Даже если ты задыхаешься без него. Даже если ты уже задохнулась. Нельзя. Если ты скажешь-спросишь-коснёшься, ваше хрупкое «всё в порядке» разлетится осколками. А ты прекрасно знаешь, чем заканчиваются попытки разрушить клетку. А ещё лучше ты знаешь, чем заканчиваются попытки взлететь.

~

«... на пятый день даны Правила»

— Господин Воскресенье, мы приняли все необходимые меры, чтобы обезопасить вас… Встревоженный голос посланника клана Гончих эхом отдаётся от стен; Зарянка прижимается к колонне, стараясь не дышать. Вдруг они услышат? Вдруг догадаются, что она здесь? — … поймаем предателя… пред лицом Гармонии… понесёт заслуженное наказание… Эхо осколков-слов дробится и множится — на мгновение Зарянке кажется, что она вот-вот оглохнет. Она плотно жмурится и вцепляется в колонну; холод мрамора отрезвляет... Но внутри по-прежнему всё сжимается. Зарянка не хочет слышать того, что сейчас скажет брат. Не хочет слышать, как именно он это скажет. Но уйти — значит позорно сбежать. Значит предать. И она остаётся. — Господин Воскресенье?.. Ледяная пауза. И обманчиво мягкий — опасный — голос брата: — Благодарю вас за усердие, господин Анло. Ваши самоотдача и преданность нашему делу всегда восхищали меня. «Но?..» — Однако, — брат издаёт мягкий смешок, — вы кое-что упускаете. Зарянка жмурится сильнее — так, что векам становится больно. Нет. Нет, он не сделает этого. Только не сейчас, когда отношения кланов висят на волоске… Тебя и правда заботит это?.. Внутренний голос звучит вкрадчиво. Резко бьёт по самым тонким — самым хрупким — струнам. — Предатель уже найден, — говорит брат ровно. — И, как вы совершенно верно отметили, он предстанет пред лицом Гармонии… Прямо сейчас. Зарянка бессильно опускается на пол. Прижимается спиной к колонне и прячет лицо в ладонях. Струны обрываются — одна за другой. И слёз больше нет. И мира — их мира, одного на двоих — тоже.

~

«… на шестой день дан Смысл»

— Зарянка?.. Дверь за её спиной открывается тихо — и так же тихо закрывается. Зарянка не откладывает книгу и не поворачивает голову. Ей достаточно звуков: хриплого дыхания брата, его шагов… И едва слышного звона невидимых нитей. — Здравствуй, — говорит она так ровно, как только может; нельзя дать тревоге просочиться в голос. — Ты что-то хотел? За спиной раздаются тихий вздох и едва слышный стук каблуков. Идёт к ней?.. — Я… Нет. Вовсе нет. Просто решил проведать тебя. Как раньше. Помнишь? Его голос давно не звучал так устало. Так уязвимо. Так, будто их мир по-прежнему существует... Одна мысль об этом входит под рёбра лезвием. — Конечно, помню, — тихо отвечает Зарянка и перелистывает страницу. В этом нет ни малейшего смысла: строки рассыпаются, значение слов ускользает. — Спасибо, что зашёл. Я в порядке. Немного устала на репетиции, но уже собираюсь ложиться. Она не умеет лгать, сколько бы ни тренировалась перед зеркалом: улыбка выходит натянутой, голос подрагивает. Она не умеет лгать — и брат, конечно же, об этом знает… Знал. Об их мире теперь можно говорить только в прошедшем времени. Нити мягко обвивают её плечи, скользят по шее… Затягиваются на горле. — Хорошо, — брат выдерживает паузу; Зарянка чувствует кожей его изучающий взгляд. — Доброй ночи тебе. — И тебе. Не сиди долго за книгами, хорошо? — она улыбается снова, на этот раз — почти искренне. — Завтра важный день, помнишь? — Конечно, помню. Шёпот брата звучит над самым ухом; Зарянка поражённо вскидывает голову… И едва не врезается лбом в его подбородок. Брат, глядя на неё в упор, издаёт тёплый смешок; его руки осторожно ложатся ей на плечи. — Расскажешь мне, что ты сейчас читаешь? Зарянка искренне пытается вспомнить название, но весёлые искорки на дне золотых радужек заставляют забыть обо всём. Брат явно трактует её молчание по-своему: он улыбается. — Пожалуйста, не стесняйся своего выбора. Я так устал от бесконечных документов, что согласен даже на серию «Однажды в Грёзавилле». Он говорит что-то ещё, мягко и уверенно, но эти слова тонут в звоне нитей. Складываются в единственное предложение. «Я с тобой». И слов важнее не найдётся во всей Вселенной.

~

«… на седьмой день дано Достоинство»

Тогда, в детстве, они дали друг другу много обещаний. Не плакать, когда больно. Защищать слабых. Следовать одному Пути… Но главное обещание так и не прозвучало. Главное всегда остаётся несказанным: в словах нет силы. Брат понимал это... И молчал. Все эти годы — с того самого дня, как оказался беззащитен перед смертью — он молча мечтал создать рай на земле. И так же молча носил в себе ад. Он выстраивал стены между собой и остальным миром; он перерезал нити привязанностей, одну за другой, чтобы не пострадал никто, кроме него... Чтобы не пострадала она. Безымянный наносит обезумевшему Хору один удар за другим. Зарянка плетёт Песнь из нот и из нитей — и в каждой заключено их обещание. Один — я поймаю тебя. Два — так будет всегда. Три — позволь мне помочь. Четыре — не бойся. Пять — я здесь. Шесть — я с тобой. Семь — я обещаю… На восьмой ноте-нити брат срывается в пропасть, и время замирает... Но Песнь по-прежнему звучит. Зарянка догоняет его почти у самой земли — и обнимает. Крепко-крепко. Так, как хотела обнять всегда, и не решалась. И когда его руки неуверенно обхватывают её в ответ, время в их мире запускается снова. Цветное. Яркое. Настоящее. Одно на двоих.