Раз, два, три

      Доктор Генри Джекилл никогда не был поклонником балов, пусть и посещал их с завидной регулярностью. Любой званый ужин или благотворительный вечер, будь его воля, он бы предпочёл пропустить, погрузившись в собственные исследования и разработки. Что нового, увлекательного, почти волшебного можно было увидеть на очередном пире очередного лорда? Что можно было почерпнуть, кроме десятка бокалов спиртного, которого у доктора и так в избытке? Тоска.       Генри Джекилл стоял поодаль ото всех, делая вид, что занят разглядыванием семейных портретов хозяина дома. Леди Носсо-Кривосье (своим видом точно соответствующая своей фамилии), маркиз Пузосклянский с женой, мадам Чвастон, герцог… а, впрочем, какая разница. Все лица, смотревшие на доктора со своих мест на стене, не вызывали ни капельки интереса и совсем не разгоняли скуку этого вечера. — Давай украсим лицо её милости пышными усищами, — совершенно скучающим, лишённым злобного озорства голосом протянул Хайд.       Генри вздрогнул. Он всё ещё привыкал к внезапным появлениям собеседника в своей голове.       Лишь бы никто не увидел, как доктор говорит сам с собой… — Последний раз я занимался подобным ещё в школе, — устало вздохнул Джекилл, — и не намерен начинать снова. Мне и в тот раз крепко попало. — Это потому что ты дилетант, Генри.       Хайд недовольно цокнул языком где-то в голове доктора и замолк. Джекилл медленно кивнул, чуть не зевая. Скука смертная.       Совсем иначе проводил вечер доктор Лэньон — его громкий, самодовольный смех то и дело разносился по залу, собирая вокруг себя восхищённую толпу слушателей. Уже в третий раз — Генри против воли отсчитывал эти повторы, не в силах заглушить его звонкий тембр, — он пересказывал одну и ту же историю, и публика всё так же восторженно внимала каждому его слову. Вот он, светский лев, уважаемый врач и просто умница, а не член высшего общества! Кажется, Джекилл и Хайд синхронно фыркнули.       По правде говоря, подобная картина успеха и была причиной, по которой Генри в этот вечер выманили из лаборатории — в тайной надежде, что он проникнется здоровым честолюбием и наконец-то займётся устройством не только своих колб, но и личной жизни. Уважаемый, талантливый, неприлично богатый доктор почти полвека прожил, так и не связав себя узами брака и не оставив потомства — просто возмутительно! На бал ему всё-таки пришлось явиться — старинная дружба с хозяином дома и репутационные долги обязывали куда сильнее, чем собственное желание остаться наедине с реактивами.       Леди Арабелла Стормонт уже полчаса не сводила с Джекилла хитрого взгляда. Не к добру. — Дорогой мой Генри, неужто вы собираетесь простоять здесь весь вечер в одиночестве? — ласково, словно домашняя кошка, промурлыкала пожилая женщина, юрко подплывая к доктору.       Она склонила голову набок, слегка прищурив потускневшие от старости глаза. Крёстная мать доктора Джекилла знала его столько, сколько, наверное, существует мир.       Генри прочистил горло, стараясь придать себе умиротворённый вид. Перед этой женщиной было особенно тяжело притворяться. — Миледи, я всего лишь даю молодым дамам и кавалерам возможность насладиться обществом друг друга, не отвлекаясь на старую развалину вроде меня. — Что за вздор? — хозяйка дома возмущённо вскинула руки. — Вы, Генри, назовёте себя старым, когда достигнете моих лет. Общество — это тоже наука, и ваши исследования в этой области, я вижу, безнадёжно заброшены. Позвольте мне исправить это упущение.       Не дав застигнутому врасплох доктору опомниться, крёстная бережно подхватила его под локоть и развернула в противоположную от стены сторону. Толпа гостей гудела, хохотала, смущённо кивала, хрустела французскими пирожными и, словом, жила. Генри пришлось приложить немало усилий, чтобы не закатить глаза. Что ж, сейчас придётся поздороваться с парой виконтов, знаменитых врачей, графинь, выпить шампанского, сделать вид, что сплетни о лысине сэра Тьюксберри стоили того, чтобы бросить свои дела и приехать сюда… Когда леди Арабелла парой шагов безмятежно-настойчиво проводила Джекилла к балкону, тот чуть вдруг не наступил крёстной на подол платья, встав на месте столбом.       Там, дыша свежим осенним воздухом, стояла девушка. Внучка леди Арабеллы. Эмили, кажется. Едва распустившаяся, впервые оказавшаяся на балу, она грустно окидывала зал взглядом, будто не знала, что же ей делать.       Генри Джекилл тоже не знал, что делать.       Нет, не от внезапной, всепоглощающей страсти, о которой так любят нынче писать в бульварных романах, у доктора спёрло дыхание. Не от ангельской, нежной красоты, отнюдь не от восхищения или волнения ему вдруг захотелось убежать. Джекилл… был в ужасе.       Неуклонный, мудрый взгляд крёстной он хорошо знал. Как и знал, чем обернётся для него отказ приглашать Эмили на танец — отказ, можно сказать, самой Арабелле. Всего один вальс, полька, мазурка — неважно, что именно задумает играть оркестр, — и спокойная, лишённая брачной суеты жизнь Генри разобьётся на тысячу осколков. Пресса расскажет о «тайной любви доктора и внучки семейства Стормонт», слухи подхватят, и Джекилл даже опомниться не успеет, как будет просто вынужден сделать юной леди предложение, уж крёстная-то об этом позаботится. А дальше — приёмы, совместные прогулки, дети, в конце концов… Наука останется в лучшем случае редкой отдушиной. Вот поэтому, из-за таких строгих общественных правил и бесконечных обязательств на пустом месте, Генри и избегал танцев, как огня!       Словно мальчишка, пойманный на краже печенья, он виновато взглянул на Арабеллу. Согласие стало бы ему приговором, но отказ обошёлся бы, может, ещё дороже, ведь речь шла об одной из самых приближённых к Её Высочеству семей.       Отчаяние читалось в его чёрных глазах. — Миледи, прошу меня извинить, — сухо произнёс доктор. — Я сейчас же вынужден отлучиться.       Не дожидаясь ответа, Генри широким шагом рванул в уборную.

***

      Заперев задвижку на двери, Джекилл вытер платком вспотевший лоб. В голове была пустота. Пока снаружи доносились музыка и звон бокалов, великий британский учёный прятался в туалетной комнате, как перепуганный щенок. Он медленно обошёл свою спасительную коморку, вырисовывая ступнями неровные круги. Выглянул в окно. Единственный вопрос «Что делать?» бил над доктором громким колоколом.       А может, выпрыгнуть?..       Генри нахмурился, прогоняя абсолютно хайдовскую идею. — Я, вообще-то, молчал.       Джекилл вновь вздрогнул, слыша хриплый тембр у себя в голове. Проклятье, как же он невовремя… — Ну что, светило науки, взрослый дядя, — издевался ехидный голос, — сбежал, как школьник?       Если доктор что-то и успел понять за три месяца общения с Хайдом, так это то, что отвечать на его колкости было всё равно что мёртвому припарка — бессмысленно. Повезёт — будешь, как дурак, спорить сам с собой, а не повезёт — ещё и попадёшься за сим действом кому-нибудь на глаза.       Генри хранил гордое молчание, умывая лицо. — Посмотрите, какие мы серьёзные, — улюлюкал Эдвард. — Такие серьёзные, что даже себе в зеркало не улыбаемся.       На секунду Джекиллу — он мог в этом поклясться! — показалось, что отражение корчит ему рожицу.       Холодная вода ненадолго привела его в чувство. Доктор поднял голову и встретился взглядом со своим бледным, искажённым тревогой лицом. И в этот миг он его увидел. Не себя — а того, кто прятался за его маской благопристойности всё это время. Того, для кого эта дурацкая ситуация была просто забавой. — Ну? — тихо, уже почти без издёвки, спросил Эдвард. — Будем и дальше тут скулить? — Умоляю, замолчи, — процедил Генри, сжимая пальцы в кулаки.       Он судорожно перебирал свой шаткий план действий. Ускользнуть, спрятавшись за слугами? Прямо сейчас подвернуть лодыжку? Но что же делать, когда Арабелла доберётся до него в следующий раз? Не извиваться же ему угрём всю вечность! Вариантов не оставалось. Ни одного. — О-о, а я, кажется, знаю один, — сладко протянул Хайд.       Доктор невольно встрепенулся. Отражение в зеркале по-кошачьи улыбалось ему, постукивая длинными когтями. — Я буду последним идиотом, если тебе доверюсь, — вздохнул учёный. — Ни в коем случае, — оскорблённо вскинул брови Эдвард. — Эта кисейная барышня хочет, чтобы ты пригласил её серую мышку на последний вальс. И ты, разумеется, так и собирался сделать, но вот дрянь — не успел ты выйти из уборной, как прямо из-под твоего носа юную даму увёл внезапно появившийся на балу незнакомец и отобрал твой шанс!       Хайд сделал театральную паузу, очевидно, ожидая бурных оваций, благодарности, «что бы я без тебя делал, мой дорогой», ну или хоть какой-нибудь реакции. Джекилл, однако, лишь молча постоял с минуту, поджал губы и, наконец, выдохнул. — А каким, позволь поинтересоваться… образом это спасёт меня от Арабеллы и её внучки в другой раз? — А вторую часть сказки узнаешь уже следующим утром, Шахрияр, — закатило глаза отражение. — Тебе всё расскажи. — Эдвард, только не смей её… — Не буду, — Хайд вскинул ладони в мирном жесте. — Не смертник я с их семейкой дела иметь. Та мышка вообще не в моём вкусе.       Вот искуситель.       Доктору не хотелось этого. Не хотелось признавать, что он собирался прибегнуть к помощи своего двойника для… подобного. Избежать хитроумного плана крёстной, лишь бы не остепеняться — дожили, молодец, Генри Джекилл. Однако рука его потянулась к внутреннему карману сюртука, где в прохладном серебряном футляре лежала аварийная доза сыворотки — его постыдный, последний аргумент в безвыходных ситуациях.       Генри закрыл глаза и сделал глоток.

***

      Воздух в бальном зале, уже тяжёлый от духов, нагретых тел и воска, сгустился до предела, наполнившись волнительным ожиданием. Последний танец. Эти два слова, объявленные распорядителем, подействовали на гостей, как электрический разряд. Дамы, до того томно обмахивавшиеся веерами, вдруг оживились; матери и тётушки принялись лихорадочно шептаться; кавалеры с важным видом поправляли галстуки. Звук поспешных шагов, шелест платьев, осторожный смех, вздохи — всё это слилось в единый, нарастающий гул. А Доктора Джекилла нигде не было видно. — Ох, Генри… — сдержанно вздохнула Арабелла, глядя на внучку, потерянно озирающуюся по сторонам в поисках обещанного танца.       Пары выстроились кругом, и скрипачи подняли в воздух смычки…       Именно в этот момент всеобщей суетливой подготовки дверь в бальный зал распахнулась с такой силой, что створки грохнулись о стены. — Нижайше прошу прощения, — раздался хриплый, режущий слух голос.       Недоумённые шепотки тут же пробежались по комнате. Этот человек, говоривший и выглядевший, как безупречный джентльмен, был уже относительно знаком народу Лондона — и не в лучшем свете. За атласными лентами в волосах и начищенным моноклем скрывался гнусный, ядовитый прыщ на теле спокойствия города. Пьяные драки, погромы, распускание рук, бесстыдное сквернословие прямо на улице… В дверях зала стоял Эдвард Хайд. Атмосфера вокруг мгновенно омрачилась. — Как вы сюда вошли? — хозяйка дома немедленно шагнула к незванному гостю, будто её совсем не волновало то, какой ужас тот навлекал своим присутствием. — Я сейчас же вызову охрану! — Не стоит, миледи, — Хайд нарочито вежливо склонил голову, обнажая ряд острых, как бритва, зубов. — Я побеспокою Вас всего на один танец.       В два легких прыжка он спустился по лестнице и почти в охапку сгрёб несчастную Эмили. Та беззвучно вскрикнула. — Один мой друг шепнул мне, что здесь без пары осталась юная леди, — хихикнул Эдвард, бесцеремонно расталкивая круг пар, чтобы втиснуться в самый центр.       Ему пришлось прикусить язык, дабы подбирать достаточно учтивые обороты речи. Да будут прокляты британские правила обращений, пижонские эпитеты и все, кто их используют, а ещё их мамаши и дети на три поколения вперёд. Хайд прочистил горло, жадно притягивая бледную девушку ближе. — Расслабьтесь, мисс. Я не кусаюсь. — Этот танец, — сдавленно, но строго ответила Эмили, — я обещала доктору Джекиллу.       Эдвард хрипло хохотнул, подхватывая руку дамы. — Эта сволочь, — мурлыкнул он, наклоняясь к лицу девушки так, чтобы его слышала только она, — перебьётся.       Первые ноты заполнили зал. Вереница пар двинулась по кругу.       Хайд был грубияном. Дебоширом, пьяницей, агрессивным и неуправляемым, но, боже… он танцевал. Перенявший у Джекилла долгие годы опыта грациозных движений, Эдвард направил свой нескончаемый гнев в каждый шаг и наклон. Раз, два, три… Раз, два, три… В быстром ритме дыхание моментально сбилось. Всякий поворот он совершал так легко и живо, словно готов был раскалиться и тут же сгореть, как спичка. Рука на талии Эмили мёртвой хваткой впивалась в нежное голубое платье. Фатин неслышно шуршал под силой прикосновения. Как быстро, как ярко и тесно… с каждым новым шагом бёдра Эдварда всё чаще, всё настойчивее прижимались к дамским, беспардонно и нахально, но всегда на волоске от скандальной близости. Он игрался с ней, как кошка с мышкой, и так весело Хайду не было, пожалуй, ещё никогда. Он надеялся встретить страх, отвращение, робость в этих глупых, оленьих глазах, но, к своему изумлению, видел лишь зардевшиеся щёки и неподдельное благоговение. — О, так юная леди одна из этих, — шепнул он, когда его грудь очень кстати оказалось прижата к спине девушки.       И вдруг… его собственная рука на её талии ослабила хватку. Там, где должно было последовать ещё более наглое па, его нога описала идеальную, скучную дугу, отдаляя их друг от друга на почтительную дистанцию. Музыка продолжала играть, но дикий, пульсирующий ритм их танца внезапно сдулся, словно из натянутого паруса ушёл ветер. — Не смей, — прорычало где-то внутри, и пальцы, не слушаясь, легли на руку дамы с холодной, отстранённой учтивостью Джекилла.       Эта короткая, унизительная передышка, вымученная благоразумной половиной, длилась всего несколько тактов, но Хайд уже чувствовал, как скука разъедала его изнутри. Генри попытался выпрямить их стойку, отдаляя Эмили, но Эдвард тут же ответил: его локоть согнулся, и её ладонь легла ему на плечо так близко к шее, что она почувствовала пульсацию крови под кожей. — Скройся, — прошипел Хайд сквозь зубы. — И не подумаю, — ответили ему не менее твёрдо. — Это плечо так же принадлежит мне, как и тебе.       Пряча свой голос, Эдвард прильнул к Эмили, позволяя себе (или им?) утонуть в аромате её волос. — Потеряйся, святоша, ты портишь всё веселье. — Тогда прекрати осквернять невинную леди. — С кем вы говорите? — послышался тихий, смущённый голос.       Хайд помог даме обойти вокруг него и поймал её ладони своими. — Положим, с дьяволом, — усмехнулся он. — Не боитесь? — Ничуть, — сощурилась Эмили, улыбаясь.       Смотрела в глаза человеческой порочности и дряни во плоти и улыбалась. О да, она была определённо из этих. — Она моя, — бросил Хайд, прижимая ладонь к девичьей оголённой спине так, чтобы он почувствовал учащённое сердцебиение. — Ты пользуешься моими манерами, чтобы казаться приличным, — парировал Джекилл, и его воля заставила Эдварда откинуть голову с видом томного равнодушия. — Я пользуюсь всем, что у нас есть, дорогой, — мысленно рассмеялся Хайд.       Его рука провела по спине Эмили, заставив её вздрогнуть — жестом, на который был бы неспособен ни один из них по отдельности. Эдвард, а может и Генри, переплёл их пальцы, чувствуя тепло сквозь ткань перчаток…       За всей этой возмутительной сценой в молчаливом гневе наблюдала Арабелла.       Музыка ещё не смолкла, когда леди Стормонт бесшумно возникла рядом с кружащейся парой. Её пальцы, лёгкие и неумолимые, как щипцы, сомкнулись на запястье внучки. — Наш вечер окончен, милая. Поблагодари… джентльмена, — её голос был тихим и чопорным. Взгляд, которым она проводила Хайда, не сулил ничего хорошего. — Мистер Хайд, я полагаю, вы найдёте выход самостоятельно. — Ох… Что ж, разумеется, — задорно оскалился скандальный гость, жестом снимая невидимую шляпу перед Эмили. Та неуклюже присела в реверансе, пунцовая, как мак.       Двери в особняк Стормонтов захлопнулись у Эдварда перед носом.       Свежий влажный воздух обнимал плечи и остужал разгоревшиеся щёки. Хайд сделал глубокий, смакующий вдох, и прислонился губами к стянутой со стола гостей бутылке полусухого. — Ты сумасшедший! Ты чуть не опозорил чистую, достойную леди! — наконец голос Джекилла воскликнул беспрепятственно. — Эти порочные па… — Опозорил? — Эдвард сделал несколько щедрых глотков. — Я тебя спас, ваше благородие. Девчонка теперь с тобой и стоять рядом не станет, скучный ты идиот. А твоя драгоценная крёстная скорее свинью приведёт в дом, чем меня.       Генри не нашёл, что ответить. Всё-таки это был Хайд — с самого начала доверять ему миссию по собственному спасению было и правда глупой идеей. Доктор чувствовал, как ночной ветер хлестал их обоих по щекам, шатая и без того уже нетвёрдого в своей походке Эдварда.       Просто удивительно, как быстро он пьянел. — «Спасибо, Эдвард», — протянул Хайд, раскидывая руки в стороны. — Да что уж, чего не сделаешь для себя любимого. «Я преисполнен благодарности и останусь у тебя в большом долгу». Ах, Генри, да, это было бы очень кстати! — он снова сделал глоток. — Не неси чушь, — в голосе Джекилла явно можно было ощутить, как тот закатывает глаза. — О, нет, конечно. Твое тело стояло в чуланчике, а душа танцевала со мной в обнимку, но это же такая мелочь — спасти твою трусливую задницу!       Октябрьский дождь начинал капать Хайду на голову, возвращая аккуратно уложенные волосы в их природно-гнездовое состояние.       Джекилл раздражённо вздохнул. — Хорошо, я понял, — отчеканил он. — Я премного тебе благодарен. — Ага. — И ты можешь рассчитывать на мою помощь в ответ. — Ага. — Доставай сыворотку, пора меняться обратно. — Обойдёшься.       Хайд осушил остатки вина в один глоток и выбросил пустую бутылку через плечо. — Эдвард, это как понимать? — голос Джекила стал громким и строгим. — Я же го… — тот запнулся, икая. — …говорил. Вторую часть сказки узнаешь следующим утром. А у меня ещё вся ночь впереди. — Эдвард!       Дождь с полной силой бил по каменной дороге, струясь ручьями с фрака человека, вразвалочку шедшего вдоль моста. Тот шатался, не то от опьянения, не то в ритме, увы, незавершённого вальса. Брёл он в направлении тёмных переулков Лондона, его промозглых, грязных углов и шумных пабов. Раз, два, три… Раз, два, три…