принцип талиона.

вот этот смятый тетрадный листок. вырванный впопыхах из тетрадки по углублённой японской литературе или менеджерского ежедневника для бланков, с проступающими на обратной стороне чёрными чернилами. он лежит перед акааши на гладком, только-только вымытом полу из тёмного дуба; подсвечивается, как в сраных играх по сраному поиску предметов. с ободранными краями, со следами от блокнотных колец, белыми-белыми, выдёргивающими из привычного уклада монохромной палитры рутины.  и всё вокруг перестаёт иметь значение. его не волнует, как он должен завтра перевозить мебель в новую квартиру, как будет рассчитываться с грузчиками, как будет яростно спорить с арендодателем по поводу сгоревшего депозита и доказывать риелтору, что тридцать процентов от суммы аренды — это до хрена и больше, чем до хрена; совершенно не трогает давящий на горло дедлайн по курсовой, сегодняшнее собеседование в шесть вечера, адская нехватка денег, звонок матери накануне. щелчок пальца — всё.  больше ничего не существует, кроме этого смятого листка.  акааши, упаханный до красных щёк беготнёй по пустующей однушке, сидит перед ним на коленях, не находя сил подняться; поверженным в сердце рыцарем в царстве собранных коробок с вещами, мебели в полиэтиленовых пакетах и ошмётков своей нормальности, потому что та только что разлетелась на миллионы крошечных осколков.  вот так оно и бывает — он настигает кейджи, когда последний ждёт удар под дых меньше всего; когда жизнь, что трещит по швам, наконец хоть где-то начинает сходиться оборванными концами, акааши внезапно находит эту спичку — и поджигает сам себя дотла. 

«я сам наломал дров.

я — горящий лес, 

и я — огонь в лесу, 

и я — свидетель пожара. 

я горю, кейджи»

…

бокуто было семнадцать, акааши — на год меньше, когда впервые сквозняком под рёбра проскользнуло такое, что кейджи будет прокручивать перед сном, жмурясь от распускающегося в груди цветка тревоги и лепестков, что там же царапают изнутри.  скоблят, как кошкины когти, сгребая кусочки самообладания под самих себя. затяжно, как грустная партия скрипки в пустом музыкальном кабинете.  кейджи не поймёт, но тогда впервые дёрнет за струну, вместо того, чтобы пройтись по ней смычком. но этого, конечно, он ещё не знает. у шестнадцатилетнего акааши-первогодки не было ассоциаций между двумя понятиями — скрипкой и бокуто котаро. он не владел его нотной грамотой, пытаясь вслепую нащупать аккорд.  — эту песню включишь на моих похоронах! — громким хохотом по перепонкам, немыслимым теплом в заснеженном феврале.  под ботинками скрипят навалившие за день сугробы, щипает за щёки резвый ночной ветер. тренировка позади, впереди — длинная, освещенная масляным жёлтым светом фонарей дорога обратно. акааши идёт к нему домой, идёт в тепло, в нагретые простыни и горячую домашнюю еду, приготовленную его мамой … и то словно кривое отражение: в собственной квартире сквозит прохладным молчанием, пахнет электрическим напряжением и стерильными, застиранными обидами. акааши знает, что там, в чужом доме, его всегда ждут.  котаро говорит о песне, которую он гоняет по кругу вечность, из раза в раз предлагая акааши наушник, и он много лет будет корить себя за то, что не запомнил, о какой именно песне шла речь.  все кошмары звенели страшной, могильной тишиной.  — к старости ваши музыкальные вкусы изменятся, бокуто-сан.  — кто сказал, что это будет в старости?  вот это. секундно потемневший взгляд, усмешка не заливистая, а какая-то горькая, с надломом. может быть, бокуто впрямь говорил о музыкальном вкусе, но акааши понял. всё было глубже. всё было всерьёз.  мгновение — и котаро такой же. он растягивается в мягкой улыбке, во всепоглощающем нежном взгляде с задором, заводит новую шарманку в полушутках, рассыпается на новые разгоны, в которых нет толка. и только акааши, словно погрузившийся под воду, остаётся с этим странным, сверлящим чувством неправильности.  кейджи клеймом отпечатает это на корне всех разветвлений мыслей о бокуто и огласит именно это — отправной точкой; началом конца, который он был в силах предотвратить, но не знал как. 

«я не хотел сталкивать тебя с собой. не хотел, чтобы ты когда-либо знал. думал, что одержу победу над твоей проницательностью. кажется, вышло не очень хорошо? :)»

… 

бокуто никогда не боялся показаться слабым; наоборот, выставлял уязвимости напоказ, нарочито и смело, с прикрасами. словно эмоции — это стих, который нужно рассказать с выражением и рассказать необходимо только акааши. котаро пропустил мяч — он залезает под стол в раздевалке и умилительно-громко всхлипывает, не позволяя никому, кроме кейджи, себя утешать; котаро не сдал тест, к которому готовился две недели, — он притоптывает ногой, дует губы, скрещивает руки на груди, пока его показательный гнев не оттаивает от руки кейджи, растрёпывающей его волосы; котаро плохо выспался — целое утро он ворчит, коалой клеится к кейджи каждые десять минут, бодает его лбом в плечо и на этом же плече засыпает, чтобы разлепить глаза от школьного звонка и снова начать ворчать.  со всей этой дуростью кейджи не то чтобы мирился — он с остервенением её впитывал, пока сердце делало кульбиты от понимания собственной исключительности. что именно с акааши случился бокуто котаро — вспыхнул в его жизни новогодним фейерверком, какой-то неосмысленной вечной радостью, тёплым ворохом, укрывающим ото всех забот, обернулся вокруг, как в пригретое одеяло, и осыпал сверху конфетти.  от маленьких спектаклей бокуто не выглядел слабее, не терял своего толстого жизнеутверждающего стержня; от его экспрессии, напускного инфантилизма и состроенных мосек котаро не переставал быть самым надёжным в жизни акааши человеком.  он зажигал кейджи своим заразительным пламенем, тщательно скрывая за сворой огня то, с каким мучением тлел сам. 

[00:03]

ソ’котаро: акавши ソ’котаро: акапши милый ソ’котаро: ты спиш……………….  ソ’котаро: выбегай в коридор

прочитано.

бокуто всей душой обожал тренировочные лагеря. и если в жизнь он выкладывался эмоционально на сотню процентов, то по приезде сюда — на все двести пятьдесят. сначала кружил акааши в объятиях, потом отбивал кулак куроо, разгоняя «свойские» приколы, которые понятны всем; затем затискивал до посинения хинату, тренировался, скакал туда-сюда, лез на стены и снова бежал кружить кейджи в объятиях. и так — по кругу. сама идея поездки и встречи с другими командами заряжала его настолько, что он физически электризовался.  котаро любил в тренировочных лагерях всё; кейджи в лагерях любил бокуто и их традицию тайком сбегать по ночам.  они придумали это, когда от перевозбуждения бокуто не мог спать и вытягивал кейджи на пробежки вокруг школы. иногда чувств в котаро было столько, что они переливались через край, выплёскиваясь на всех, кто находился рядом; иногда, когда следовало держать эмоции при себе, его коротило — выпады срочно нужно было вылить куда-то наружу, вытрясти их, чтобы ненароком не взорваться.  кейджи делает последний штрих карандашом в блокноте под светом уличного фонаря, когда бокуто, сделав пятый круг, плюхается рядом на бордюр: с карминовыми щеками, разгоряченный, впутывает пальцы в волосы, дышит через нос, как бычок.  акааши с мирной полуулыбкой косится на него, поправляя очки, и подаёт бутылку с водой. двадцатиоднолетний кейджи будет с липкой тоской вспоминать эту ночь — ночь тренировочного лагеря, последнюю, когда ему было настолько спокойно.  — что рисуем? — бокуто бодает мокрым, горячим лбом его плечо, устраиваясь в изгибе шеи и щекоча кожу растрёпанными волосами.  — м, — кейджи поворачивает к нему кривовато заштрихованный бугорчатый лист. бумага для акварели, но акааши чаще ограничивался чёрно-белой палитрой простого карандаша.  — гусь! — он резко поднимает голову, чуть ли не заехав темечком по чужой челюсти, — ой, извини … ну, какой красивый. величественный такой … какая грудка!  и котаро делает то, от чего у акааши коленки подкашиваются каждый раз: берёт его блокнотик в свои ручища так осторожно, словно реликвию, специально держит так, чтобы случайно не задеть и не смазать карандаш. кажется, даже затаивает дыхание. простой, нарисованный кейджи гусь вызывает в нём столько искреннего восторга, до этого акааши невиданного ни в одном уголке земли. иногда бокуто аккуратно перекладывает блокнот в одну руку, а другой ловит акааши за тонкое запястье и по очереди целует каждый палец. иногда задыхается вдохом, долго разглядывает, особенно тогда, когда в порыве вдохновения сверху на рисунок кейджи наслаивает стихи или цитаты писателей-классиков.  неизменно краснеют его уши, которые котаро тоже позже осыплет поцелуями.  — с натуры рисовал? тут, в центре токио, пробегал гусь, а я не знаю? — улыбается своими морщинками в уголках глаз, наклоняет голову, и тусклый свет красиво играет на профиле.  — ну … — акааши хихикает, закрывая блокнот и всовывая карандаш за ухо, — я просто думал, кое-что не выходит с головы. вы знаете, как делают фуа-гра?  — фуа-что?  — печень гуся. деликатес, — он встречается с бокуто взглядами, и тот внимательно кивает. — печень гуся в естественных условиях увеличивается только зимой. но чтобы подавать блюдо целый год, их откармливают насильно, вкалывают препараты, так что под конец жизни у гусей вылезают язвы по всему телу, и ходить они больше не могут, потому что парализованы, и …  вот блин.  — акааши … — бокуто растерянно хлопает влажными ресницами, и так жалобно подрагивает нижняя губа.  — нет, нет, бокуто-сан, — кейджи тут же прижимает к своей груди его голову, запуская пальцы в волосы. — это нечастое явление, да это вообще разовые случаи.  жаль, что у котаро дома проведён интернет, и он в два счёта сможет разоблачить бесстыдное враньё.  — ты сочиняешь ужасы, — бурчанием в чужую футболку.  — да, сочиняю, больше не буду, каюсь, — глубокий вдох. — вы слышали про ослов-нянь?  — ослов-нянь?  — это абсолютная правда, — кейджи понижает голос до полушёпота, словно рассказывает сказку, — в италии пастухи заводят себе ослов-нянь, потому что ягнятам трудно подниматься на высокие холмы. они сажают ягнят в сумки, чтобы ослы помогли им подняться туда, где трава вкуснее и свежее.  — нарисуй осла-няню. для меня.  — конечно, бокуто-сан.  — никаких гусей.  — никаких гусей, хорошо. только не расстраивайтесь. 

«так и выходит: на накрытом столе ты либо гусь, откормленный до кондиции для того, чтобы твою печень подали летом, либо ягнёнок, превращённый в рагу, которого до самой смерти таскал в сумке осёл-няня. тебя в любом случае съедят. всегда есть что-то большее, кейджи. я знаю, что это не послужит для меня оправданием». 

…

в какой-то момент бокуто стал прогуливать первые уроки, и, хоть за соткой баллов не гонялся, в отличие от кейджи, до того момента всегда пытался выровнять успеваемость.  «просто проспал» — и эта извиняющаяся улыбка уголком рта и сведённые к переносице брови, словно просит прощения у самого акааши не поймёшь, за что.  проспал, но был в сети в полседьмого утра, оставляя кейджи без дежурного доброго утра перед занятиями. дальше — и вовсе «был недавно», от чего сердце акааши выскакивало из груди, совершало забег вокруг солнца и возвращалось обратно, на год постаревшим, криво паркуясь между потресканных рёбер.  вот, в чём было дело: о слова кейджи никогда нельзя было уколоться. он всегда тщательно думал перед тем, как говорить, выпуская изо рта отфильтрованную, вежливую и короткую версию всего хаоса, который мыслительные процессы создавали внутри его головы. он никогда не спрашивал «лишнего»; ничего, что могло, даже в теории, даже в самом невозможном раскладе событий, задеть собеседника, и в девяти из десяти случаев действительно не задевало. не возникал. вся его жизнь — мебельный магазин, а он — самый удобный минималистичный диван по скидке, который всё равно никто не купит.  он не интересовался этими утренними инцидентами — какое ему может быть дело до того, чем котаро занимается ночью? играет в игры? тренирует приём подачи? читает комиксы? … спит ли?  акааши уверен, что ничего особенного, если бокуто не заикался об этом вслух. из кейджи ремнём воспитали эту привычку — не лезть с расспросами.  всё в порядке.  всё и было в порядке, пока акааши не застал котаро одного в подсобке, смотрящего в стену двадцать минут.  — бокуто-сан? — шёпотом, на грани слуха, словно боясь спугнуть.  то был второй год акааши и выпускной котаровский. хоть бокуто и твердил, что ни дня не пропустит, чтобы запечатлеть последние в школе и волейбольном клубе моменты, — запечатлеть в себе эту атмосферу, потому что ни в какой другой момент жизни выцепить каждодневные тренировки, смешную суету перед контрольными и командный дух перед матчами не получится никогда, — всё больше и больше походил на призрак самого себя. участвовал без участия; соглашался на всё, но рябил размытым пятном на периферии.  и взор акааши, остро заточенный на вечный поиск знакомой умалишённой причёски, со временем начал бить тревогу, потому что ни с того ни с сего, котаро начал пропадать из поля зрения.  бокуто котаро. его громкий, экспрессивный, вечно о чём-то радостный комок недоразумений и взрывов на ровной почве. пропадать.  в этом уравнении не было ответа, пока кейджи не начал рыскать по углам, всё так же молча, не спрашивая, не углубляясь, ведь всё хорошо, пока котаро ничего не говорит об этом.  и в этой душной подсобке, в темноте, в окружении летающей пыли и хлама, акааши понял, что бокуто ничего и не скажет.  котаро оборачивается, и кейджи чувствует, как по нему паутиной ползут трещины. котаро приоткрывает губы, чтобы что-то сказать, и у кейджи звенит в ушах. котаро прикусывает язык на полувдохе, не находя слов, и … всё.  всё.  ощущение, что что-то, вопиюще неправильное и пугающее, происходящее всё это время, начинает бить бонгом.  дверь за ним плавно закрывается, оставляя лишь тонкую полоску желтоватого света, в очертании которого бокуто выглядит настолько на себя непохожим, что хочется заскулить вслух.  — вы … в порядке? — акааши делает несколько осторожных тихих шагов, чтобы стоять не за спиной, а по правую руку, и внимательно заглядывает в чужое побледневшее лицо.  на щеках котаро — подсохшая влага, как от слёз. взгляд уставший, совсем поплывший и тёмный — без искры, с какой он всегда смотрит, сощурившись. меж густых бровей — морщинка, и уголок губы подрагивает, когда он строит вялую улыбку, отворачиваясь.  — да, — с показательным подъёмом говорит котаро хрипло, прокашливается и хлопает себя по щеке, — мне просто нужно немного тишины. всё отлично, кейджи.  акааши тихо вздыхает, медленно обходя покосившуюся лавочку — её убрали из спортзала пару месяцев назад, когда под чьим-то напором она дала трещину, — и невесомо опускаясь рядом, плечом к плечу.  — я не помешаю вашей тишине, если немного побуду рядом, бокуто-сан? — сглотнув, еле слышно произносит кейджи, тут же встречаясь с ним взглядом.  и в глазах бокуто задыхаются выброшенные на сушу киты; испускает последний вдох наколовшийся крылом на сухую ветвь дерева орёл; бьётся на горячей лампочке торшера мотылёк, заживо сгорая дотла. там гибнут под разбушевавшимися волнами корабли и фосфен вяло искрится — акааши не знает, как он справится со всем, что видит в его взоре, секундно промелькнувшем калейдоскопом этих невиданных мук.  внезапно, словно срывает тормоза, котаро сгребает его в крепкие объятия, стискивая дрожащие руки на острых лопатках. утыкается холодным носом в грудь, ведёт им до покатого изгиба бледной шеи, рвано вдыхает чужой запах стирального порошка и невысказанной тревоги.  кейджи, распахнув глаза, несколько мгновений слушает удары своего сердца: раз — пропуск, два, три — пропуск, четыре — пропуск, пять, шесть. мысленно, он думает, они в вагоне поезда, неровно отстукивающем секунды перед тем, как слететь с путей.  и нежно запускает пальцы в волосы, придвигаясь ближе.  и это кажется настолько уместным, психопатически подходящим, как две детали пазла они вкололись друг в друга, попав в каждый изгиб. вселенная кончается там, где начинается пепельный загривок, — единственно верной, самым верной дорогой.  — всё хорошо, бокуто-сан, — шепчет он в чужое ухо, прижимаясь к макушке невесомым поцелуем. — это нормально. всем нужно время, я тут. я рядом. — я люблю тебя, кейджи.  треск-треск-треск.

«за всю нашу историю ты спасал меня сотни раз. но ты не смог спасти меня от самого себя, никто не смог». 

…

бокуто котаро — искусный лжец, но кейджи никогда не чувствовал себя обманутым.  акааши приспосабливался: и к теперь редким сообщениям, и к ночёвкам в доме котаро, на которые он звал регулярно, чтобы поспать вместе, к непривычному бардаку в его комнате, к подрагивающей улыбке, к молчанию — молчанию редкому, едва заметному, но теперь всё чаще бокуто выбирал поджимать губы и отводить взгляд; к остервенелому рвению и особому усилию на тренировках, что молниеносно сменяется смертельной вялостью и туманом в глазах. к концу второго полугодия, ближе к национальному матчу, место капитана в команде занял коноха, которому котаро молча уступил.  секрет полишинеля, блеклая иллюзия завесы тайны, какую бокуто не слишком пытался скрыть. он просто недоговаривал, умалчивал, свинчивал с темы, как аккуратный разворот назад на пятках и взгляд назад через плечо, — ничего криминального и подозрительного, от того и страшней — то, с какой лёгкостью акааши пропустил это самотёком-песком сквозь пальцы.  спустя годы кейджи поймёт, что котаро неосознанно его готовил, как ухаживал за капризным комнатным цветком, поливая увиливаниями.  а акааши и не углублялся. не пытался вникнуть так же, как и бокуто не пытался скрыть.  — бокуто-сан, — он просит шёпотом, и голос почти срывается на «а», — посмотрите на меня.  медленно кейджи пускает узкую ладонь по чужой щеке, нежно поднимая подбородок.  иногда по ночам котаро дрожал. когда уснуть становилось тяжко даже с акааши рядом, матрас мелко трясся под его грузным телом, свернувшимся в клубок из невысказанностей, переполняющий край чувств, которые искрили, если не выходили наружу. а теперь, когда бокуто прикусывал собственный язык, эмоции замыкались в ним кольцом, накалялись и обжигали до трясучки. до судорог. до бешено колотящегося сердца.  — я тут, — акааши внимательно смотрит ему в глаза, нащупывает под одеялом чужую горячую ладонь и сжимает в своей, контрастирующе-ледяной.  кейджи до скоблящего сердца тоскливо, что он не видит чужого взгляда в темноте. ночник в углу комнаты с плывущими рыбками, подаренный им же котаро на новый год, не охватывал кровать, лишь мягким голубым подсвечивал бокуто по подрагивающему контуру.  и кейджи мажет сухим поцелуем, стараясь впитать в себя его дрожь.  отношений они не оглашали даже между собой — это было ни к чему, потому что любовь, такая естественная и исключающая, не требовала рамок. акааши знал, что бокуто выберет его, точно так же, как он сам выберет котаро. между ними не было ничего противоречивого, вопиющего, ничего, что вызывало ревность или страх — именно эта дурная любовь, общепринято неправильная, казалась самым правильным, что когда-либо с ними происходило.  позже, уже глубокой ночью, кейджи спросит, что означает эта дрожь. а бокуто, обнимающий его со спины, хрипло прошепчет:  — страх. это симптом моей болезни.  — какой болезни?  котаро будет долго подбирать слова, а затем тяжело вздохнёт:  — я болею тобой.  акааши часто мысленно возвращается к той ночи: сначала с искромётной злобой, разбивающий каждый кричащий атом на миллионы кричащих завывающих о своём частиц, затем — в хрипах и рыданиях, безутешных и безнадёжных, глухих, прогоняя каждую запомнившуюся секунду, а теперь — с сожалением — ведь спросил он совсем не то, что хотел бы услышать сам. если бы он только мог вернуться в ту прохладную мартовскую ночь, обязательно переспросил бы, чего бокуто боялся.  и пусть сегодня кейджи знает ответ на этот вопрос, как бы всё изменилось, узнай он правду тогда. может быть, он смог бы всё починить. потому что к тому времени котаро знал, что собирается сделать. он боялся проговориться о плане. 

«я чувствую внутри расширяющуюся чёрную дыру. к этой боли в груди невозможно привыкнуть, она пожирает меня. акааши, меня уже не осталось. больше жизни я хочу, чтобы тебя никогда это не коснулось». 

… 

красная черта. финишная прямая, где тебя никто не ждёт, и прямо перед ней силишься развернуться обратно, на минное поле. бабочки умирают в полёте. они уже подохли, без толку сокращая крылья судорогами.  любая звезда имеет вероятность взорваться, и это произойдёт.  любая звезда имеет право взорваться.  акааши не может существовать удобной мебелью, взращённым в воспитательной теплице ростком, когда видит его слёзы. бокуто рассыпается метеоритным дождём, когда прогнозы отрицают осадки, синоптики встают из-за столов и удаляются, оставляя их вдвоём, в душном майском вечере, на пустой дороге домой. — бокуто-сан … — кейджи старается отфильтровать в голосе ужас, оставив только щемящую нежность, с которой сжимает чужие запястья и отводит закрывающие заплаканное лицо ладони. — что такое? что такое с вами, мой совёнок?  у котаро с якорей слетает отчаяние, внешнюю отрешённость откидывает на периферию, и отодвигается мнимая шторка тайны, чтобы оголить взрывающийся кратер. и акааши, конечно, пугается. но всеми силами старается не заразить липким разрастающимся страхом, который, как и чужие слёзы, спустя долгое время паучьими лапами выбирается наружу.  — прости, я просто устал, — он опускает взгляд, дышит часто-часто, давится на вдохе, чтобы выдавить дрожащее: — очень …  — всё хорошо, это нормально, — сразу находит нужные слова кейджи, вытягивая чужие руки и аккуратно покрывая их сухими поцелуями. — все устают. вы знаете, что для меня вы самый-самый сильный, слышите? ко?  и отчего-то от этого и рвёт. от мимолётного, неформального «ко» срывается предохранитель, отрываются с корнем контрольные рычаги, и кейджи опускается с головой под толщу воды, потому что всхлипывает бокуто настолько душещипательно и громко, что у него ухает в ноги собственное сердце.  кейджи никогда не видел, чтобы бокуто плакал вот так: с надрывом, с беспорядочными вдохами-выдохами, постоянно пытающимся улизнуть от взгляда, освободиться от ласки рук, укрыться и скольцеваться клубком, сжаться до точки, пока большие капли слёз, размером со спелую черешню, разбиваются об асфальт кляксами. ведь обычно котаро тянется к утешению сам — и это так на него непохоже, так вкривь растёт тревога.  — я люблю и эту вашу часть, — мягко шепчет кейджи, осыпая его лицо поцелуями, прямо посреди улицы. и плевать, если кто-то заметит, до смешного плевать, — она — часть вас, которую я лелею и берегу, бокуто-сан.  — … каши, — задыхающийся вдох, — я смотрел на тебя, и … я думал, что будет с тобой, когда я … если я …  — если вы?  — сможешь ли ты меня простить? — котаро поднимает взгляд, ввинчиваясь в сознание, раздвигая все мысли и занимая голову только собой, с этими блестящими глазами, красными щеками и искусанными губами, что усыпаны трещинками.  кейджи пару мгновений хлопает глазами, позволяя себе заминку, и этого котаро достаточно.  — бокуто-сан, я смогу простить вам всё, почему … — мне нужно идти! — он вырывается из хватки, так грубо и резко, и уносится смерчем.  тогда акааши впервые ему соврал, потому что простить не смог до сих пор. 

«мои мысли — андеграундные бои без правил. это моя война, и я меньше всего хочу, чтобы ты стал её мёртвым солдатом. я ни за что не допущу, чтобы ты узнал о полигоне».

в тот день он возвратился домой в двенадцатом часу ночи, исполосовав нервными шагами половину токио в поисках котаро. каждые тридцать минут звонил его маме, спрашивая, не зашёл ли он домой; каждые пять минут перезванивал бокуто, пока спустя полтора часа он не отключил телефон и не перестал принимать звонки. тогда кейджи начал записывать голосовые на автоответчик, уже сам не помня, какого бреда наговорил, чтобы котаро ответил. вероятно, тогда один из десяти случаев проигрался пару десятков раз, на много лет вперёд: вероятно, он наговорил лишнего, одурманенный этой крышесносной тревогой, которая сбивала с ног.  он чувствовал, что что-то должно произойти. но было уже поздно.  мать кричала как чокнутая. звякала разбитая посуда под тапочками, замахи руки свистели в воздухе, а она всё не переставала давить. и кейджи, без того взвинченный, с удивлением для себя обнаружил, что тоже умеет кричать. и стучать кулаком по столу, и хлопать дверьми так, что расшатались щеколды. он не знал себя таким — таким его не знал никто, и бокуто не узнает.  она забрала телефон и запретила акааши пересекать порог квартиры неделю, а на третий день домашнего ареста котаро повесился.  об этом кейджи узнает только через четыре дня, когда возьмёт в руки мобильник. он обнаружит и то, что пропустил похороны, пропущенный звонок котаро за несколько часов до смерти, и предсмертную записку, неловко торчащую в его почтовом ящике. все прослушанные сообщения на автоответчике. обнаружит боль — такую, у которой не предусмотрен предел.

«не серчай, кейджи. мы увидимся в следующей жизни». 

но и эта для акааши была закончена.  бокуто унёс в могилу конфетти, смысл, ответы, толк и фейерверки: взял под землю несколько лет — и своих прошедших, и чужих будущих. он лишил себя своей жизни и жизни акааши лишил тоже, потому что кейджи существовал им.  на периферии грузно звучит финальная партия скрипки, но акааши всё ещё не держит в руках смычка. он повёрнут в прорези бездонных глаз эфы, задаёт вопросы внутрь корпуса, слыша в ответ только искажённый эхом собственный голос.  почему? почему кейджи позволил этому случиться? 

… 

акааши двадцать один год, бокуто — на три меньше, и он сидит посреди пустой квартиры, гипнотизируя взглядом его предсмертную записку. этот бумеранг пробивает основание черепа. жизнь, которая только-только набрала ход, снова обвивает его руки-поперёк-тела и тянет обратно, железными прутьями, паучьими лапами, обратно, в янтарный океан его любимых глаз с задорным прищуром. плохо забытых. искусственно стёртых, как ластик по простому карандашу, всё равно остаются продавленные следы на бумаге.  он никогда не сможет жить так, как раньше. кейджи попытается забыть, уйти в других людей, — но никто не будет им, — стереть из памяти его голос, — но будет говорить его словами, — вышвырнуть прочь все его вещи, — но всегда найдётся то, что ударил под дых, никогда не даст вздохнуть полной грудью, напоминая акааши, кто он такой. тот, кто допустил это. и кейджи будет расплачиваться за допущение дорого — ценой своих лет, здравого рассудка и окружающих.  котаро сохранил честь, не позволяя вступить в его бой. и пока на его груди расползались кровавые пятна от пулевых ранений, акааши обнимал его со спины, вдыхая запах цветочных полей с щепоткой пороха; и пока мир бокуто разваливался на части, кейджи выбрал быть на другой стороне. это был выбор. между тем, насколько душераздирающими были мысли о том, какой неприметной эту войну сделал бокуто. скрыл за грозным размахом плеч, уничтожил на корню даже саму зацепку; улыбался во все белоснежные тридцать два, пока в его спину одна за одной летели стрелы. теперь болен акааши. передай эстафетную палочку. накажи себя. 

«по-ка. я подожду тебя там, наверху. надеюсь, там спокойно — тебе должно понравиться».