За шёлковыми вуалями дворца

**Гарем Топкапы, утро перед хальветом Татьяны** Воздух в личной оде Татьяны был густ от аромата сушёных лепестков роз и нервозности. Сама Татьяна стояла посреди комнаты, замершая в неловкой позе, пока опытные калфы оборачивали её в очередной слой тончайшего шёлка. Её собственная воля, столь ярая накануне вечером, теперь казалась беспомощной перед строгим ритуалом подготовки. Каждое движение регламентировано, каждый взгляд оценён. Именно в этот момент в дверь, не стуча, вошла Малика-хатун. Она была новой, младшей среди калф, прибывшей незадолго до самой Татьяны. Её лицо не отличалось ослепительной красотой, но в нём была острая, живая смышлёность. Глаза, цвета тёмного мёда, замечали всё. Она несла шкатулку с благовониями, но её настоящим грузом было нечто иное — понимание. Пока старшие калфы отошли за дополнительными украшениями, Малика быстро и ловко поправила складку на плече Татьяны. Её пальцы были тёплыми и уверенными. — Не напрягай плечи, хатун, — её голос был тихим, почти беззвучным, но очень чётким. — Они чувствуют страх. А ты не должна бояться. Ты должна… жалеть его. Татьяна вздрогнула и встретилась с её взглядом. — Жалеть? Повелителя? — прошептала она, думая, что ослышалась. Малика кивнула, делая вид, что разглядывает браслет на её руке. — Все они здесь видят в нём только грозную силу. Солнце, которое может сжечь. Никто не видит в нём человека, который устаёт от тяжести этого солнца. Твой взгляд вчера… он был другим. В нём не было страха. Было понимание. Вот это и покажи. Не стремись очаровать. Стремись… понять. Спроси его о чём-нибудь, что не касается дворца. О звёздах, которые он видит ночью с балкона. О вкусе простого хлеба, который он, может быть, ел в детстве. Даже Падишах когда-то был просто мальчиком. Её слова были подобны глотку холодной воды. Они отрезвили, вернули Татьяне ощущение себя, а не куклы. Она кивнула, почти не заметно. В этот момент старшие калфы вернулись, и Малика тут же отступила, растворившись в тени, как будто её и не было. Но её совет остался в Татьяне, как тайное оружие.

**Личные покои Султана, ночь хальвета**

Когда Татьяну ввели в покои, Мурад был в том же состоянии отстранённой усталости, что и накануне. Он сидел, опершись головой на руку, глядя в пространство. Церемония представления прошла в почти полной тишине. Но когда служанки удалились, и они остались одни, Татьяна не опустила глаза в пол. Она вспомнила слова Малики. Она медленно подняла взгляд и спросила не дрожащим, а ровным, тихим голосом: — Повелитель… много ли звёзд можно увидеть с твоего балкона? У нас на севере… их было видно море. Они казались такими близкими, что руку протяни. Мурад медленно перевёл на неё взгляд. Вопрос был так неожидан, так далёк от лести, интриг или страха, что на миг застал его врасплох. Он даже оторвался от своей тяжёлой думы. — Звёзды? — переспросил он, и в его голосе не было гнева, лишь лёгкое недоумение. — С балкона… да. Их видно. Но здесь, в городе, их свет тушат огни Стамбула. — Жаль, — просто сказала Татьяна, и в этом слове была неподдельная, простая грусть. — Иногда кажется, что звёзды — это единственное, что связывает меня с тем, кем я была. И, наверное… с тем, кем был каждый из нас до того, как судьба определила нам место. Она не говорила «до того, как я стала рабыней» или «до того, как ты стал Султаном». Она говорила загадками, но загадками, полными тихой тоски, которую он, возможно, понимал лучше других. Мурад смотрел на неё. Он видел перед собой не соблазнительницу, не честолюбивую интриганку. Он видел девушку, которая говорила со звёздами. Которая в этот миг была больше человеком, чем подданной. И в этой простоте, в этой странной откровенности без самоуничижения, было очарование, против которого не устояла бы ни одна подготовленная уловка. Он встал и подошёл к окну, отодвинул тяжёлую портьеру. — Иди сюда. Она подошла. Встала рядом, не касаясь его, глядя в тёмное небо, усеянное редкими искорками. — Видишь ту, яркую, над тёмным силуэтом кипариса? — он указал пальцем. — Это Сириус. Пёс Ориона. Звезда воинов и путешественников. — Она… одинокая? — спросила Татьяна. — Нет. У неё есть спутник. Но увидеть его сложно. Нужен очень зоркий глаз, — он повернулся к ней, и в его взгляде впервые за этот вечер не было усталости, был интерес. — Ты умеешь смотреть, Татьяна. Видеть не только то, что показывают. — Меня учили, что нужно видеть доску, а не только свою клетку, — тихо ответила она, цитируя саму себя, и в её глазах блеснула та самая, знакомая ему искра. Он рассмеялся. Коротко, сухо, но это был смех. — Упертая. И опасная. Как та звезда. Он взял её за подбородок, но на этот раз его прикосновение было не оценивающим, а… задумчивым. — «Татьяна» — имя чужеземное. Оно не подходит той, кто будет стоять рядом со мной и видеть звёзды сквозь свет Стамбула. С этой ночи твоё имя — Турхан . Ясная. Сияющая. Звезда, которую видно даже сквозь городской свет. Он не спрашивал. Он провозглашал, как даровал имя Эфсун. Но «Турхан» было иным. Оно не было «чарами». Оно было признанием. Признанием её света, её уникальности. И когда он повёл её от окна в глубину покоев, это было не просто приглашение на ложе. Это был ритуал принятия. Принятия новой сущности — Турхан-хатун. А где-то в тени гаремных коридоров, Малика-хатун, услышав от одной из служанок новое имя, тихо улыбнулась про себя. Её совет сработал. Звёзды оказались сильнее всех подготовленных уловок. И у её госпожи теперь было не только имя, но и союзница, чья верность родилась в миг простого, человеческого совета.

***

Покои Хасеки Нергисшах Султан, следующий день перед вечером Солнечный луч, пробивавшийся сквозь ажурную решётку шебеке, золотил край ковра, где сидел шехзаде Мехмед. Мальчик усердно, с высунутым кончиком языка, выводил тростниковым калемом закорючки в своей первой тетради для каллиграфии. Рядом, на низком диване, Нергисшах наблюдала за ним. Её лицо, обычно омрачённое тревогой, сейчас светилось тихой, безмятежной нежностью. Сегодня вечером у них должен был быть ужин с Отцом. Не официальный приём, а семейная трапеза на маленькой террасе её покоев, выходящей в частный садик с фонтаном. Это было редчайшей милостью, обещанной Султаном после их разговора в саду. — Мама, смотри! — Мехмед гордо поднял листок, на котором корявая «алиф» наконец-то напоминала вертикальную линию, а не упавшее деревце. — Молодец, мой сокол, — Нергисшах улыбнулась, и сердце её сжалось от любви и горечи. Он так старался. Для отца. Чтобы тот им гордился. — Падишах будет очень доволен. В дверь постучали. Вошла Фарида-хатун с лицом, из которого старалась вытеснить всякое выражение, отчего оно казалось ещё более встревоженным. — Моя госпожа, — тихо начала она. — Из покоев Повелителя… Нергисшах подняла руку, жестом прося молчать при ребёнке. Она подошла к двери, встав так, чтобы Мехмед не видел её лица. — Говори. — Хазинедар-ага передал… — Фарида проглотила комок. — Вечерний ужин… Его Величество просит перенести. Государственные дела. Очень срочные. Он… он прислал подарок шехзаде. Нового, обученного соколенка. И для вас — шкатулку с благовониями из Алеппо. Воздух вырвался из груди Нергисшах, будто её ударили под дых. Она не услышала про подарки. Она услышала «перенести». И поняла. Это не государственные дела. Это была она. Новая. Та, что получила имя прошлой ночью. Турхан хатун. Очевидно, Повелитель нашёл её общество более занимательным, чем ужин с сыном и женой, погружённой в материнские заботы. — Мама? — испуганный голосок Мехмеда заставил её вздрогнуть. — Папа не придёт? Она обернулась, и на её лице уже сияла та самая, вымученная улыбка, которую она оттачивала годами. — Придёт, моя радость. Но чуть позже. У него важные дела с пашами. А нам он прислал соколёнка! Самого настоящего! Хочешь посмотреть? Мальчик закивал, глаза заблестели, но в них мелькнула и тень разочарования. Он был уже достаточно взрослым, чтобы понимать: «позже» часто означало «никогда». Весь день Нергисшах провела в странной, онемевшей агонии. Она наблюдала, как Мехмед восторгается хищным птенцом, и каждый его смех отдавался в её сердце новой болью. Она нюхала присланные благовония — густые, сладкие, дорогие. Они пахли не вниманием, а откупом. Ценной монетой, брошенной, чтобы замять чувство вины. Когда стемнело и стало ясно, что Султан не появится, она уложила Мехмеда. Мальчик, уставший от игр с новой птицей, быстро заснул, сжимая в руке маленький деревянный ятаганчик — старый подарок от отца. Нергисшах вышла на ту самую террасу, где должен был состояться ужин. Стол был уже накрыт, еда остывала. Она стояла, опершись о резные перила, и глядела в сторону освещённых окон личных покоев Султана вдалеке. Оттуда доносились приглушённые звуки музыки — лютня и какой-то незнакомый, весёлый напев. Не тихая, меланхоличная музыка Эфсун. Что-то иное. Живое. Возможно, смех. Холодная ярость, чистая и острая, впервые за долгое время поднялась в её груди, затмив привычный страх. Это была не ревность к другой женщине. Это была ярость матери, чьего ребёнка оскорбили, оттолкнули, предпочли ему мимолётную прихоть. Ярость жены, чья верность и тихое достоинство были растоптаны. — Турхан хатун, — прошептала она в ночную тишину, и имя это звучало на её губах не как имя, а как клятва, как приговор. — Ты взяла его вечер. Его внимание. Ты думаешь, что взошла. Но ты не знаешь, какая бездна разверзается под ногами у тех, кто встаёт между отцом и сыном. Особенно если этот сын — наследник. Она повернулась и вошла в покои, где спал её сын. Её походка была твёрдой, а в глазах, обычно таких печальных, горел новый, стальной огонь. Игра изменилась. Теперь это была не просто борьба за благосклонность Султана. Это была война за будущее её крови. И Нергисшах только что получила своё боевое крещение — в виде остывшего ужина на пустой террасе и разочарования в глазах ребёнка. И это было оружие страшнее любой интриги.

***

Общая комната гарема, день после возвышения Турхан

Жара стояла невыносимая, даже сквозь решётки шебеке. Воздух в большой комнате был спёртым, пропахшим потом, розовой водой и злобой. Девушки, вернувшись с утренних уроков, расселись по своим оттоманкам. Разговоры начались тихо, как шорох мышей, но быстро набрали силу. — Видела, как Ханифедар-ага её вёл? — щебетала черноглазая Гюльшах, разминая уставшие от вышивки пальцы. — Не шла, а плыла. Будто уже десять лет здесь хозяйка, а не вчерашняя джарийе. И взгляд… будто всех нас насквозь видит и презирает. — А чего ж ты хотела? — фыркнула соседка, Айше, с лицом, полным застарелой зависти. — Её же Валиде лично готовила. Как бриллиант для оправы. Не то что некоторых… с рынка привезли, неделю поучили — и в покои к Повелителю. — Она бросила ядовитый взгляд в сторону Эфсун, сидевшей у окна с книгой, но, очевидно, не читавшей. Эфсун не шелохнулась, только пальцы её чуть сильнее впились в тонкий переплёт. — Имя-то какое дали… «Турхан», — протянула третья, Фахрие, с притворным вздохом. — Ясная. Прямая. То ли дело наши «чары»… — она сделала паузу, наслаждаясь моментом, — …которые, видно, выветрились. Или не подействовали. Тишина, наступившая после этих слов, была звонкой, как удар хрусталя о камень. Все замерли, смотря на Эфсун. Та медленно закрыла книгу. Поднялась. Её движения были по-прежнему грациозны, но в них появилась какая-то новая, смертельная плавность. Она подошла к группе девушек не спеша, и те невольно отпрянули. — Выветрились, Фахрие хатун? — её голос был тихим, сладким, как сироп, но в нём что-то заставило девушку похолодеть. — Странно. Мне казалось, чары — они как хорошие духи. Призываются не для шумного праздника, а когда в них есть нужда. Когда в комнате тихо, и мысли слишком громки. — Она остановилась прямо перед Фахрие. — А твой лепет, милая, — это не тишина. Это просто шум. Который надоедает быстрее любого молчания. Фахрие покраснела, открыла рот, но слова застряли. — А что до «ясности»… — Эфсун повела взглядом по остальным, и в её зелёных глазах вспыхнуло что-то острое, змеиное. — …то прозрачное стекло очень хрупко. Достаточно одного неловкого движения, одного крепкого сжатия… — она сделала лёгкий, изящный жест рукой, будто что-то ломая в воздухе, — …и оно рассыпается на тысячи острых осколков. Которые уже никому не будут ясны. Только опасны. Она повернулась, чтобы уйти, но на пороге столкнулась с младшей калфой, вносившей свежее бельё. — Эфсун-хатун, — прошептала та, опуская глаза. — Ханифедар-ага передаёт: Повелитель сегодня вечером желает услышать игру на кануне. В ваших покоях. Просит подготовиться. Весть упала, как камень в лужу. Всё! Фахрие и Айше застыли с открытыми ртами. Эфсун же лишь едва заметно выпрямила плечи. Лёгкая, холодная улыбка тронула её губы. Она кивнула калфе и, не оглядываясь на остолбеневших сплетниц, вышла. В комнате на секунду воцарилась гробовая тишина, которую нарушил язвительный шёпот Гюльшах: — Ну что, «выветрились»? Кажется, Повелитель просто забыл о них на одну ночь. А теперь… вспомнил. Фахрие сжала кулаки, униженная и разъярённая. Её попытка уколоть фаворитку обернулась против неё же. А Эфсун, выйдя в коридор, шла уже с иным чувством. Не триумфа, а ледяного удовлетворения. Война шла с переменным успехом. Турхан получила имя и одну ночь. Но она, Эфсун, всё ещё обладала своим оружием — умением создавать нужное настроение, ту самую «тишину», в которой он нуждался. И Ханифедар-ага, главный евнух, своим сообщением дал ей понять: её позиции ещё сильны. Значит, можно было планировать контратаку. Не грубую, а изящную. Такую, чтобы «ясное стекло» дало первую, почти невидимую трещину.

***

Покои Султана Мурада, вечер

Воздух в покоях, как всегда, был густ и торжественен. Сандал тлел в массивной курильнице, отбрасывая причудливые тени на стены, расшитые золотой нитью. Эфсун хатун восседала за кануном, её пальцы, отточенные неделями практики, извлекали из струн сложную, меланхоличную мелодию. Она выбрала старинный макам — печальный, завораживающий, полный тоски по чему-то утраченному. Именно эта музыка раньше заставляла Мурада закрывать глаза, отрешаясь от мира, растворяясь в звуках. Но сегодня что-то было не так. Он сидел в своём кресле, откинувшись на спинку, но его взгляд не был устремлён вглубь себя. Он скользил по замысловатым узорам на потолке, по бликам на лезвии ятагана, лежащего на столике, куда-то в сторону окна, за которым темнел сад. Его пальцы не отбивали такт на подлокотнике, как бывало. Они были неподвижны. Даже поза его казалась не расслабленной, а… напряжённо-нетерпеливой. Эфсун почувствовала это напряжение кожей. Она усилила вибрацию, добавила несколько особенно щемящих пассажей — тех, что прежде заставляли его вздрогнуть и посмотреть на неё с благодарностью. Сегодня он лишь слегка поморщился, как от назойливого жужжания мухи. Она закончила пьесу на высокой, замирающей ноте, позволив звуку раствориться в тишине. В былые вечера после такой тишины следовало его низкое: «Спасибо, Эфсун. Это было… нужно». Сегодня тишина повисла тяжёлым, неловким пологом. — Повелитель устал? — спросила она наконец, и её голос, обычно такой уверенный в своей способности нести покой, прозвучал неуверенно. Мурад медленно перевёл на неё взгляд. В его глазах не было ни раздражения, ни признательности. Была отстранённость. — Нет. Просто… сегодня музыка кажется излишне сложной. Как будто прячется за своими же нотами. Это было как пощёчина. Не грубая, но от того — более унизительная. Её искусство, её главное оружие, он назвал «излишне сложным» и «прячущимся». — Я… я могу сыграть что-то проще, — проговорила она, чувствуя, как предательский жар поднимается к щекам. — Не надо, — он махнул рукой. — Оставь инструмент. Подойди сюда. Она встала, ощущая, как под тончайшим шёлком платья дрожат колени. Подошла и опустилась на ковёр у его ног, как делала всегда. Раньше он иногда клал руку ей на голову. Сегодня его руки оставались на подлокотниках. — Расскажи что-нибудь, — сказал он, глядя куда-то поверх неё. — Что пожелаешь услышать, мой Султан? Новую притчу? — она попыталась вложить в голос прежнюю, тёплую нежность. — Нет. Не притчу. Расскажи… о чём-нибудь обыденном. Что было сегодня в гареме? Что говорят? О чём шумят? Вопрос застал её врасплох. Он никогда не интересовался гаремными сплетнями. Её ценностью было то, что она выводила*его за пределы этой суеты. — В гареме? — она замялась. — Всё как всегда… Девушки занимаются рукоделием, учатся… — Говорят же о чём-то, — прервал он нетерпеливо. — Всегда говорят. О новых нарядах. О милостях. О… новых именах. Последние слова он произнёс с лёгким, едва уловимым ударением. Эфсун почувствовала, как по спине пробежал холодок. Так вот в чём дело. — Да, — тихо сказала она, опуская глаза. — Говорят. Конечно. О Турхан хатун. Все восхищены именем, что ты даровал. Оно… очень красивое. Ясное. — «Ясное»… — он протянул слово, как бы пробуя его на вкус. — Да. Оно подходит. Она… не прячется. Говорит то, что думает. Даже если думает глупости. В этом есть… свежесть. Каждое слово било её, как молоток по хрупкому стеклу. «Не прячется». Прямой намёк на его же слова о её музыке. «Свежесть». Противопоставление её, видимо, устоявшейся, предсказуемой… унылости. — Я рада, что ты нашёл отдохновение, Повелитель, — выдавила она из себя, и эти слова были горькими, как полынь. — Отдохновение? — он хмыкнул, и в хмыке слышалась усталость от всего. — Не совсем. Скорее… оживление. Как глоток холодной воды в зной. — Он наконец посмотрел на неё прямо, и в его взгляде она с ужасом увидела не привычную мягкость, а аналитическую холодность. — Ты, Эфсун, ты как тихий, тёплый вечер. Он успокаивает. Но иногда… иногда хочется, чтобы подул ветер. Даже если он резкий. Он встал, и его тень накрыла её. — Я сегодня буду один. Мне нужно… подумать. Поблагодарю за музыку. Это было откровенным, вежливым отказом. Не «уходи», а «я буду один». Её, источник покоя, изгнали, потому что он… пожелал остаться в покое без неё. Эфсун поднялась. Совершила поклон. Голова горела от унижения, от ярости, от страха. Всё, что она строила — доверие, атмосферу, уникальную связь — дало трещину всего за пару встреч Султана с другой. — Спи спокойно, мой Падишах, — прошептала она и вышла, чувствуя, как его взгляд, тяжёлый и разочарованный, провожает её до двери. В пустом, звонком коридоре она остановилась, прислонившись к холодной стене. В ушах ещё стояли его слова: «не прячется», «свежесть», «ветер». И имя, которое звучало в них, как приговор: Турхан. Ранее она планировала изящную контратаку. Теперь она поняла: изящества недостаточно. Султан устал от изящества. Ему захотелось грубой прямоты. Что ж. Значит, и она должна найти способ стать… «ветром». Но не просто ветром. Вихрем, который не освежит, а сметёт всё на своём пути. И первой на его пути должна была оказаться та, что осмелилась украсть не просто ночь, а сам вкус её Повелителя к жизни. Тишина в её душе сменилась леденящим, беззвучным рёвом готовности к войне без правил.

***

Тишину нарушил не стук в дверь и не голос евнуха. Нарушил сам скрип половицы под тяжёлой, уверенной поступью. Турхан, уже собиравшаяся ко сну, вздрогнула и обернулась. В дверном проёме, без свиты, без предупреждения, стоял Султан Мурад. В простом тёмном халате, с лицом, уставшим, но без прежней ледяной отстранённости. В его глазах горела какая-то новая, глубокая задумчивость. Она хотела вскочить, совершить поклон, но он лишь коротко мотнул головой: "Не надо". И подошёл к её ложу. Не как повелитель, входящий в покои наложницы. Почти как… усталый путник, пришедший к знакомому очагу. Он сел на край тахты, так близко, что Турхан почувствовала исходящее от него тепло и запах — вечернего ветра, конского пота и все той же, знакомой теперь, смеси кожи и сандала. Он не смотрел ей в глаза. Его взгляд был прикован к её распущенным волосам, рассыпавшимся тёмно-каштановыми волнами по плечам и подушке. Молча, почти с благоговением, он протянул руку и коснулся пряди. Его пальцы, грубые и сильные от оружия и власти, двигались с неожиданной нежностью. Он медленно, раз за разом, проводил по её волосам, как бы распутывая невидимые узлы, любуясь их блеском в свете ночника. — У моей матушки… — начал он тихо, и голос его звучал непривычно глухо, будто из далёкого прошлого, — …у Валиде Хюррем Султан, когда я был совсем мальчишкой, были такие же волосы. Медные, как закат в безлунье, и такие же длинные. Я помню, как она иногда распускала их… и они струились, как водопад. Отец мой, Падишах Сулейман-хан, говорил, что в них можно утонуть. Он замолчал, продолжая гладить её волосы. Турхан замерла, боясь пошевелиться, слышать стук собственного сердца. Он говорил о величайших правителях османов как о простых родителях. Это была неслыханная откровенность. — Он, — продолжил Мурад, и в его глазах мелькнула тень давней, почти забытой нежности, — называл её не только «Хюррем». В стихах своих, что писал ей… он звал её «Мухибби». Возлюбленная. Он наклонился чуть ближе, и его шёпот стал ещё тише, обволакивающим, как сам ночной воздух: «Я — Мухибби, я раб у двери твоей, о царица моя, Твоя власть над душою — закон для меня и судья.» В сердце, где правил лишь гнев, ты явилась, как влажный салиб, И в пустыне души моей расцвёл, наконец, этот сад…» Он читал отрывок из стихов своего отца, Сулеймана Великолепного, посвящённых Хюррем. Голос его, обычно такой властный и жёсткий, теперь звучал низко, грудной, проникновенной мелодией. В этих словах была не просто поэзия. Была признанность**. Была память о великой любви, на которой выросла империя. И он делился этой памятью с ней. Закончив, он снова умолк, не отрывая руку от её волос. В комнате стояла благоговейная тишина. — Я не сравниваю тебя с ней, — наконец произнёс он, и в его взгляде, поднявшемся на её лицо, была сложная смесь усталости, тоски и чего-то ещё, тревожного и нового. — Сравнить нельзя. Она — легенда. Основа этой династии. Но сегодня… сегодня я увидел в твоих глазах тот же свет, что, наверное, видел мой отец. Непогашенный. Неукрощённый. Тот, что напоминает, для чего всё это — трон, власть, тяжкая ноша… Ради чего-то настоящего. А не просто для порядка в казне и на границах. Он вздохнул, и этот вздох казался ему самому удивительным. — Я не буду сегодня оставаться, Турхан. Я пришёл… посмотреть на этот свет. И послушать тишину, в которой он живёт. И, сказав это, он встал. Ещё раз провёл ладонью по её волосам — прощально, почти по-отечески — и вышел так же тихо, как и вошёл. Турхан лежала, не двигаясь, долгие минуты после того, как его шаги затихли. Щеки её горели. На глазах стояли слёзы — не от страха или печали, а от потрясения. Он не пришёл за страстью. Он пришёл за **памятью**. За ощущением той великой любви, свидетелем которой он был в детстве. И в её «ясности», в её «огне» он уловил отголосок той самой, легендарной силы, что когда-то покорила его отца. Это было опаснее любой милости. Глубокее любой страсти. Это было включение в саму мифологию его рода. Имя «Турхан» теперь было не просто данью её характеру. Оно, в его сознании, оказалось связанным с воспоминанием о «Мухибби» — возлюбленной его отца. Она понимала: это делало её положение одновременно невероятно прочным и смертельно опасным. Теперь её будут ненавидеть не только как удачливую фаворитку. Теперь в ней будут видеть претендентку на место в сердце Султана, которое до сих пор, кажется, было пусто. Место, где когда-то жила любовь его родителей. И это вызовет ярость не только завистливых наложниц, но и, возможно, самой Валиде Хюррем Султан, ревнивой хранительницы памяти своего великого союза.