За шёлковыми вуалями дворца

**Коридоры гарема, накануне четверга**

Нергисшах шла по мраморному коридору, её шаги отдавались чёткими, нервными ударами. Завтра — четверг. Всё должно быть идеально. В ушах звенели советы Хюррем, но в груди клокотало что-то тёмное и жгучее — обида, страх, бессильная ярость. И тут она увидела её. Турхан хатун стояла у арочного окна, выходящего во внутренний дворик, одна. Она что-то рассматривала в своей ладони — маленький, блестящий предмет, подарок? Возможно, от Султана. Эта мысль стала последней соломинкой. Нергисшах, не раздумывая, резко изменила направление и направилась прямо к ней. Фарида, её служанка, попыталась что-то прошептать, но замолчала, увидев выражение лица госпожи. Турхан, услышав шаги, обернулась. Увидев Нергисшах, она склонила голову в почтительном, но не раболепном поклоне. — Баш кадын, — произнесла она ровно. Этот спокойный тон, эта «ясность», которую все теперь ставили ей в вину, взбесили Нергисшах окончательно. Вместо ответа она резко вытянула руку и схватила Турхан за запястье. Грубо, с такой силой, что та невольно ахнула от неожиданности и боли. — Что это у тебя? — прошипела Нергисшах, не отпуская хватку. Её пальцы впивались в тонкую кожу. — Подарок? От нашего господина? Покажи-ка всем, чем он балует новую любимицу! Она рванула руку Турхан на себя, пытаясь разжать её пальцы. Турхан, бледная от потрясения, молча сопротивлялась, пытаясь высвободиться, но не кричала, не звала на помощь. Это молчаливое сопротивление ещё больше разъярило Нергисшах. — Дерзкая джарийе! — голос Нергисшах сорвался на визгливый шёпот. — Ты забываешь, с кем говоришь? Я — баш кадын! Мать шехзаде! А ты — пыль под ногами, которую занесло сюда ветром! Я могу сделать так, что тебя выметут обратно! Она занесла свободную руку, собираясь, кажется, не то ударить, не то сорвать с Турхан лёгкий шарфик, перекинутый через плечо. В этот момент раздался звонкий, ледяной голос, разрезавший напряжённый воздух, как клинок: — Нергисшах! Руки прочь от неё. Сейчас же. Из-за колонны, словно возникнув из ниоткуда, появилась Рабия Султан. Она стояла, выпрямившись во весь свой невысокий рост, но в её позе, в оскале белых зубов, в сверкающих глазах была такая неподдельная, кровная ярость, что Нергисшах инстинктивно отпрянула, разжав пальцы. Рабия подошла ближе. Её лицо, обычно капризное или скучающее, сейчас было прекрасно в своей холодной, неоспоримой власти. — Что это за дикарские манеры у тебя, баш кадын? — слова падали, как хлёсткие удары бича. — Хватать женщин в гаремных коридорах, как какую-то рабыню на рынке? Или ты забыла, в чьих стенах находишься? — Рабия Султан, я… — начала Нергисшах, пытаясь собраться, но принцесса её перебила. — Я что, неправильно обратилась к тебе? — Рабия наклонила голову набок, её голос стал сладким, как яд. — Может, ты считаешь, что статус баш кадын позволяет тебе бесчестить любую девушку в гареме? Особенно ту, к которой проявил милость мой брат, Падишах Мурад-хан? Ты что, выше его воли? Каждое слово било точно в цель. Нергисшах побледнела. — Я… она проявила неуважение… — Неуважение? — Рабия рассмеялась коротко и сухо. — Я видела только, как ты, как разъярённая торговка, набросилась на неё. Это ты проявила неуважение. К законам гарема. К достоинству женщины. И, — она сделала паузу, давая словам проникнуть глубже, — к моему терпению. Потому что этот гарем — дом моего отца и моего брата. И я не потерплю здесь такой… грубости. Она повернулась к Турхан, которая молча стояла, потирая покрасневшее запястье. Взгляд Рабии смягчился на долю секунды — не с симпатией, а с неким любопытством. — Иди, Турхан-хатун. Тебе незачем быть свидетельницей этого неприглядного зрелища. Турхан кивнула, бросив на Нергисшах быстрый, непроницаемый взгляд, и ушла, не проронив ни слова. Когда она скрылась, Рабия снова обернулась к Нергисшах. Теперь её лицо было абсолютно бесстрастным. — Завтра у тебя важный вечер, баш кадын, — сказала она тихо. — Советую потратить оставшееся время не на выяснение отношений с наложницами, а на то, чтобы привести в порядок свои нервы и… манеры. Чтобы завтра вечером Падишах увидел перед собой мать своего наследника, а не истеричную женщину, которая позорит своё положение публичными сценами. Всё понятно? Не дожидаясь ответа, Рабия развернулась и пошла прочь, оставив Нергисшах стоять посреди коридора, униженную, раздавленную и в ужасе осознающую, что только что её отчитала, как провинившуюся служанку, младшая сестра Султана. И этот публичный урок был страшнее любой интриги. Он ясно дал понять: в иерархии дворца кровь Сулеймана и Хюррем всё ещё стоит выше любого титула, даже баш кадын. А Рабия Султан, эта избалованная «пташка», оказалась хищной птицей, когда дело коснулось её представлений о чести и порядке. И теперь, помимо Турхан, у Нергисшах появился ещё один, совершенно неожиданный и от того более опасный враг

***

Комната Турхан-хатун, поздний вечер

Комната погружалась в сумерки. Турхан сидела на краю тахты, склонившись над медным тазом с прохладной водой. Левую руку она держала погружённой в воду, стараясь не смотреть на тёмный, отчётливый синяк, цветом напоминающий спелую сливу, на её запястье — там, где пальцы Нергисшах впились в её кожу. Каждое движение отзывалось тупой болью, но куда больнее было унижение. Она была сильной, но эта грубая, животная атака застала её врасплох. Она чувствовала себя не фавориткой, а снова той беспомощной девочкой с рынка. Дверь открылась без стука. Она вздрогнула и инстинктивно рванула руку из таза, пытаясь спрятать её в складках халата, но было поздно. В дверях стоял Мурад. Он вошёл не как обычно — медленно и величаво, а почти стремительно, его лицо было озарено каким-то внутренним огнём, возможно, остатком дневных дел или невысказанной мыслью, которая привела его сюда. Он собирался что-то сказать, но его взгляд упал на её движение, на брызги воды на полу, на её лицо, застывшее в маске попытки скрыть боль. — Что случилось? — Его голос прозвучал не как вопрос, а как приказ. Он сделал два резких шага вперёд. Турхан, не находя слов, молча опустила глаза. Он не стал ждать. Могучая, но теперь осторожная рука протянулась и мягко, но неумолимо взяла её за предплечье. Он поднял её руку к свету лампады. Тёмный, отёкший синяк на её бледной коже выглядел чудовищно. Мурад замер. Всё его тело напряглось, как у тигра перед прыжком. Тишина в комнате стала густой и опасной. — Кто? — одно слово, вырвавшееся сквозь стиснутые зубы, было наполнено такой сдерживаемой яростью, что по спине Турхан пробежали мурашки. Она попыталась высвободить руку, но он не отпускал, его пальцы скользнули ниже, к повреждённой коже, едва касаясь её, но этот прикосновение заставило её вздрогнуть. — Это… ничего, — прошептала она. — Неловко упала. — Врешь, — отрезал он, и в его глазах не было ни капли веры. — Такие синяки от падения не бывают. Это следы пальцев. Тебе причинили боль. Намеренно. Кто? В его взгляде бушевала буря. Это была не ревность, а нечто большее — чувство собственности, смешанное с чем-то, что походило на… ответственность. Она была под его защитой. И кто-то посмел это нарушить. Слёзы, которых она так стыдилась, наконец вырвались наружу. Не от боли в руке, а от этой внезапной, невыносимой заботы. Она опустила голову, и капли упали на его пальцы, всё ещё державшие её руку. — Нергисшах… баш кадын, — выдохнула она, сдаваясь. — В коридоре… Она… она была разгневана. Имя повисло в воздухе. Мурад не произнёс ни слова. Его лицо стало каменным, непроницаемым, но в глубине глаз бушевал ад. Он медленно отпустил её руку, повернулся и несколько секунд просто стоял, глядя в стену, его могучие плечи были неестественно напряжены. Казалось, он сдерживал себя от того, чтобы тут же, сломя голову, выйти и учинить расправу. Когда он наконец обернулся к ней, ярость в его взгляде сменилась на что-то тяжёлое и тёмное. Он подошёл, сел рядом на тахту и, не говоря ни слова, взял её руку снова. Но теперь его прикосновение было совсем другим. Нежным. Изучающим. Он провёл большим пальцем по краю синяка, и его касание было таким лёгким, будто он боялся причинить ей новую боль. — Дура, — сказал он тихо, но без упрёка. — Почему не кричала? Не позвала стражу? Или хотя бы служанок? — Я… я не хотела скандала, — призналась Турхан, её голос всё ещё дрожал. — Она — мать твоего сына. Я — никто. — Ты не «никто», — поправил он резко. — Ты — Турхан. Женщина, к которой я прихожу слушать стихи и говорить о звёздах. — Он замолчал, его взгляд стал отстранённым. — Мать моего сына… Да. Это даёт ей привилегии. Но не даёт права на жестокость. Особенно в моих стенах. Особенно по отношению к тебе. Он встал, подошёл к своему поясу, где висела маленькая, изящная фляжка с розовой водой — подарок какого-то посла. Он откупорил её, смочил уголок своего дорогого платка и вернулся. Сев снова, он начал осторожно, с невероятной для его грубых рук бережностью, протирать её запястье. Прохладная вода и его медленные, круговые движения приносили облегчение. — Завтра она предстанет передо мной, — проговорил он, глядя на свою работу, а не на неё. — И у неё будет что ответить. — Не надо, — неожиданно для себя вырвалось у Турхан. — Пожалуйста. Не из-за меня. Пусть… пусть завтра всё будет как надо. У вас важный разговор. Он поднял на неё глаза, удивлённый. В её просьбе не было слабости или страха перед местью Нергисшах. Было что-то большее — понимание политики, долга. И это тронуло его сильнее любой жалобы. — Ты удивительная, — просто сказал он, откладывая платок. Он не ушёл. Не вызвал евнухов, не отдал приказов. Он остался. Помог ей перевязать запястье лёгкой шёлковой лентой, хотя она отнекивалась. Потом приказал принести ужин — лёгкий, простой. И они ели в почти молчании, но это молчание теперь было наполнено не неловкостью, а странным, новым чувством близости. Тишина после ужина была тёплой и густой, как старое вино. Мурад не ушёл. Он сидел, прислонившись к груде подушек, его взгляд в свете единственной лампады скользил по лицу Турхан, останавливаясь на повязке из шёлковой ленты, бледно-голубой, как небо перед рассветом, на её запястье. Этот кусок ткани, скрывающий след чужой жестокости, казалось, жёг ему глаза. — Больно? — его голос был низким, почти шёпотом, нарушающим тишину. Она покачала головой, но он видел, как она инстинктивно прижимает руку к груди. — Лжёшь, — сказал он мягко, без упрёка. Он подвинулся ближе. Пространство между ними исчезло, остались лишь сантиметры, наполненные трепетным напряжением. — Давай сюда. Он не ждал разрешения. Медленно, давая ей время отпрянуть, он взял её руку. Но не за запястье. Его пальцы обвили её ладонь, крупные, шершавые подушечки легли на её нежную кожу. Он поднёс её руку к своим губам. И не к тыльной стороне, где была повязка. Он перевернул её и прижал губы к самой середине ладони, к той мягкой, беззащитной впадине, где, кажется, бьётся второй пульс. Его поцелуй был не страстным, а… исследующим. Благоговейным. Как будто он прикасался к чему-то хрупкому и драгоценному, что едва не разбилось. Его дыхание, тёплое и ровное, обожгло её кожу. Турхан замерла, захваченная врасплох этой невероятной нежностью от человека, чья сила могла крушить империи. — Вот видишь, — прошептал он, не отрывая губ от её кожи, его слова вибрировали прямо в её ладони, отзываясь эхом где-то глубоко в животе. — Здесь нет синяка. Здесь цело. чисто. И моё. Последнее слово он произнёс без собственничества, а с каким-то странным, почти удивлённым признанием. Затем он медленно, ведя по её ладони, перешёл к запястью. Его губы коснулись края шёлковой ленты, чуть выше тёмного пятна, которое она скрывала. Это был поцелуй-сожаление. Поцелуй-обещание. — Я не позволю больше, — пробормотал он, и его голос приобрёл ту металлическую твёрдость, которая обычно появлялась перед битвой. Но сейчас она была направлена не на врага, а на ту тень, что посмела коснуться её. Он отпустил её руку, но лишь для того, чтобы поднять свою ладонь к её лицу. Его пальцы, такие грубые на вид, с невероятной осторожностью коснулись её виска, отодвинув прядь волос. Он смотрел в её глаза, и в его взгляде не было ни султанской спеси, ни привычной усталости. Было чистое, незамутнённое внимание. Как если бы он впервые увидел не «ясную фаворитку», а просто женщину, чья боль стала и его болью. — Ты дрожишь, — констатировал он, и его большой палец провёл по её щеке, ловя несуществующую слезу. — От твоего прикосновения, — выдохнула Турхан, и это была чистая правда. Её тело отзывалось на него не страхом, а целой симфонией новых, оглушительных чувств. Это признание, такое простое и прямое, будто сорвало с него последние оковы. В его глазах вспыхнула искра, но не гнева, а чего-то тёмного, глубокого и неудержимого. — Тогда дрожи, — прошептал он, и его голос стал густым, как мёд. — Дрожи только для меня. И его губы нашли её губы. Это не был стремительный захват. Это было медленное, неотвратимое слияние. Он начал с лёгких, почти вопросующих прикосновений к уголкам её рта, как бы заново узнавая его форму. Потом его губы стали увереннее, теплее, они пили её дыхание, делились своим. В его поцелуе была вся ярость дня, превращённая в нежность, вся тяжесть власти, оставленная за порогом этой комнаты. Он целовал её, как человек, нашедший оазис после долгого перехода по пустыне, — с жадностью, но и с благодарностью. Она ответила ему, сначала неуверенно, потом всё смелее. Её руки поднялись и вцепились в складки его просторной рубашки у груди, не чтобы оттолкнуть, а чтобы держаться, чтобы не утонуть в этом водовороте ощущений. Он почувствовал её ответ и глубже впустил её в поцелуй. Его язык коснулся её губ, прося разрешения, и она открылась ему с тихим стоном, который был похож на сдачу самой себя. Он опустил её на подушки, не прерывая поцелуя, его тело накрыло её, тяжелое и желанное. Но даже в этот момент он был осторожен с её больной рукой, положив её рядом с её головой, сплетя свои пальцы с её здоровыми. Всё его существо было сосредоточено на ней — на вкусе её губ, на звуке её прерывистого дыхания, на биении её сердца под его ладонью. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, их лбы соприкоснулись. Его дыхание было горячим и неровным. — Турхан, — произнёс он её имя, и оно звучало как клятва, как молитва и как приговор одновременно. Он не стал ничего спрашивать. Он не стал ничего обещать словами. Всё, что нужно было сказать, уже было сказано в этом поцелуе — в этой буре нежности, родившейся из боли. И когда он снова склонился к ней, начиная новый, ещё более глубокий поцелуй, а его руки уже скользили по шелку её халата, Турхан знала, что эта ночь изменит всё. Не из-за близости, а из-за этой невероятной, испепеляющей нежности, которую показал ей Султан. Нежность, способная залечить любой синяк и породить такую привязанность, против которой все интриги гарема могли оказаться бессильны. И он остался. Не как гость, выполнивший долг. А как человек, нашедший в её объятиях не страсть, а покой и странное, новое для себя чувство — желание защищать одно-единственное, хрупкое запястье от всего мира.

***