Trick or treat

— Ты первый. — Нет, давай ты. — Ризли… Глубокий выдох разочарования застревает в гортани; сжатые и стиснутые до удушения трахеи начинают зудеть, стыть от противоречия. Нёвиллет упрямо шаркает по деревянным половицам порога, скользкое несогласие в его поведении категорично. Концентрированное внимание — пристальное, отчаянное — сосредоточено лишь на бездонном омуте его глаз, в которых перемешано многое. Ризли сминает пальцы — неловко заглядывает на изукрашенные тыквами пороги и всё же отступает. — Давай вместе… Тонкими паутинными лесками опутана ночь колдовства — вскочившие на свои выструганные метлы ведьмы тянут крючковатые пальцы с язвами к прихожанам. Сладость или гадость! — кричат маленькие дети и умолкают, потому что, сваренные в большом гнилостном котелке, они больше не смеют оставить прощальный комментарий. Их вопли затихают, и по мрачному лесу проносится только злорадствование — в день всех усопших зло оживает. В прорезях глаз тыкв Джека полыхают слабо огоньки масляной лампады, оскалом ожесточённым они острыми зубами встречают полуночных гостей, вгрызаются, словно выедают внутренности. Летучие мыши, порхающие на тонкой нити, взмахивают бумажными крыльями и с тихим шипением пронзают взглядом; разгулявшееся сознание продолжает растушёвывать страхом восприятие реальности. Даже лунная ночь, излишне размазанная густым слоем туманной акварели, поддаёт антуража — задаёт трепета. — Насчёт три? — учтивое предложение смакуется на языке Нёвиллета; ребёнка рядом страх пробирает до костной ткани — разрушает. — Один… Два… Три! Одновременно они зажимают до кровожадного звона политый кровью звонок — в глазок вертляво посматривает узкая прорезь зрачка. Хозяин бруклинского коттеджа, доверху скрытого за тематическими атрибутами, медленно открывает заблудшим душам дверь. Ледяной корочкой застывает в жилах кровь — возможно, детское восприятие приукрашивает, возбуждает симпатическую систему, кричит — «беги», но они втаптывают в землю все правила — застывают. — Сладость или гадость! — заметно дрожь захватывает голос, но Ризли, натянуто осмелевши, протягивает вырезанную тыкву-вместилище-конфет. — Ризли… Утешением — переплетение ладоней за спиной, Нёвиллет одаривает боязно отступающего ребёнка поддерживающей улыбкой — он рядом. Сердце любезно-гнусно пропускает удар — хочется захлебнуться в глубоком океане благодарности, разделить ту радость — растянутые концы губ его партнёра по бессонной ночи. Завитками расплывшиеся мысли ударяют в голову — слабый румянец заливает щёки ребёнка, Ризли крепко сцепляет пальцы. Это всего лишь праздник, его первый — и, надеется Нёвиллет, не последний, потому что подсознательно он ощущает, как внутренние язвы страха врастают в сознание его юного возлюбленного и как боязней тот сжимает ладони. Задержанные на перепутье радушной случайностью — они, ещё ребячливые и неопытные во «взрослых» отношениях, находят в друг друге своё особое утешение. — И как же вы сможете мне напакостить-то, детки? — хрипло воодушевляется костюмированный пожилой мужчина; заляпанный кровью и перемотанный бинтами, он взирает на скрюченных мальчишек сверху вниз. — Не бойтесь вы так, это внуки меня разукрасили. Говорят, деда, праздник, надо соответствовать атмосфере. Внутренний омут беспокойства — исчерченный новизной водоворот — отступает; вылитая через края беспечная тревога проседает в лёгких смущённым кашлем; Ризли, залившись краской, противоречиво выдавливает: — Я вас не боюсь. — Конечно-конечно, — и всё же детское воображение покрывает дымкой ужаса то, что в сформированном сознании предстаёт угасшей радостью беззаботных лет. Таинство мира — ещё одна кислая сладость и ноющая слабость, над которой ломают головы многие великие умы — учёные. Но в этот праздник все сплочённые. Высыпанные в самодельную тыкву-пристанище-конфет подарки они с увлечением перебирают — лакричные палочки, шоколадные батончики, карамельки — охват сладкого пробуждает желудок. Мягко Нёвиллет отводит его распробовать все угощения под сенями позднего клёна, медленно засыпающего под гнётом осенних красок. Ещё дети, но повзрослевшие рано, выращенные вольным ветром травматичной награды — они — опухоли мечтательных грёз своей правдой. Но зато вдвоём. Странно? — Нёви, — особый подтон голоса — мягкий, искренне жалкий — и Ризли ожидает награды; поцелуй в лоб изрекает все лавры только ему. — Ты моё солнце… Ребёнок шёпотом подбадривает — адресует бесконечные изыскания привычки ему, продолжая пальцами играть с непослушными прядями, заправлять за ухо. Пусть столь близкие прикосновения и не так часты — зато согревают в несчастье, они вынуждены скрывать от родных все проявления тяги — просто те не воспринимают, разъединяют — запрещают встречаться, пересекать. — Моё сокровище. Разломанную и пополам разорванную лакричную палочку они разделяют — сосредоточенно покусывают с краёв под раскидистыми сенями опадающего клёна. В тёмном парке, редко украшенного ввинченными фонарными столбами, восседают — загадывают: о несбыточном где-то и когда-то, что однажды настанет. О том, что, Ризли утверждает, обязательно придёт. — Если только подождать… — он маленькими шажками пальцев пробирается к ладони Нёвиллета, осторожно и смущённо, словно прикосновение оставит ожог. — Вот немного… и мы сможем быть вместе. — Ты такой, знаешь, — ребёнок, искалеченный злосчастной судьбой, улыбается; в его счастье так и манится отыскать что-то мимолётно успокаивающее. — …мечтательный. А вдруг ты найдёшь кого-то ещё? — Мне нужен только ты, Нёви… — и всё же ладонь он крепко хватает — ещё юный каратель сердец, он выпаливает бессмысленные вещи: — И внуков наших увидеть хочу! Но Нёвиллет только до смешного смиренно растягивает концы губ, точно такая возможность и правда существует: в какой-то параллельной вселенной, в одном из бесчисленных развитий будущего. И притёртая улыбка в ответ на неосуществимые желания немного потакает, однако больше увлекают поцелуи. Нежные отпечатки задерживаются на обоих щеках — по-детски невинные обещания скрепляют, и, в обнимку стеснённые, они желают просто вдвоём следовать по этому терновому пути — продолжать …мечтать.