Ночь Четырёх Лун

      Волдемор стоял на обломках разрушенного храма — древнего, созданного самой глубокой ночью. Его длинные, тёмные волосы трепал холодный ветер, пахнущий пеплом и старыми молитвами. В руках он держал посох, чёрный, как смоль, обвитый рунами, что дышали тихим злом. Алые глаза ловили свет мёртвой луны, отражая бездну, а губы трогала насмешливая улыбка. — Ты пришёл сюда сам, Арри, — произнёс он, и голос его был мягок, как шелк, и хищен, как сталь под ним. — В Тир’Налас никто не ступает случайно. Ты искал что-то… спасение? Или забвение?       Слова ложились на воздух заклятием, скользили под кожу, касались сердца. Выдавали заинтересованность обоих. — Так что? — шепнул он почти нежно. — Ты готов отдать мне себя? Как и договаривались много лун назад.       Аль-Гаррильдин слегка склонил голову. Его глаза — сонные, пустые, цвета хвойного лета — смотрели сквозь вампира, будто сквозь завесу миров. Из-под тяжёлых одежд лениво выглядывал длинный драконий хвост, кончик которого подрагивал в нервном ритме. На рогах мерцали мириады звёзд, а мох, покрывающий их, сверкал зелёным пламенем. — Кто ты, тёмный? — спросил он мелодично, прищурив глаза, в которых горел свет магии. — Я успел позабыть.       Хитро. Как и привыкли говорить видьядхары.       Волдемор шагнул вперёд. Каменные плиты под его сапогами тихо стонали, а тьма, казалось, жадно впитывала его тень. Его фигура растворялась во мраке, словно ночь обнимала его за плечи, любила сына своего. Взгляд вампира скользил по телу видьядхары: по дрожащему хвосту, по звёздам на рогах, по бездне, пульсирующей в глазах.       Тонкая улыбка тронула губы. — Я тот, кто разрывает связи с прошлым, — сказал он тихо. — Кто ломает и воссоздаёт заново. Вампир. Изгнанник. Но для тебя, Аль-Гаррильдин, я могу быть кем угодно, раз ты посмел забыть меня.       Магия между ними вздрогнула, будто воздух стал слишком тесен для двух дыханий. Силы переплелись в воздухе, как нити ядовитого дыма. — Ты — дитя звёзд и тьмы, — продолжил Волдемор. — А я — плоть и волшба. Но в тебе я вижу трещины под светом. Ты не просто странник, не так ли?       Он поднял руку, тонкие пальцы обвивали руны, мерцающие, как угли. Тени вокруг них зашевелились, будто пробуждаясь. Поток тёмной энергии коснулся мха на рогах Аль-Гаррильдина — осторожно, почти нежно, как пальцы любовника. — И всё же ты пришёл сюда, — шепнул он. — В место, где даже боги отвернулись от своих творений. Что ты ищешь, видьядхара? Спасение? Или разрушение? Ответь мне. Без ответа я помочь не в силах.       Алые глаза Волдемора вспыхнули, как две кровавые луны. — Я должен был найти того, кто выдержит мою сущность, — ответил Арри тихо. Его голос был шелестом, дыханием ветра между звёзд. Тело, хрупкое и светящееся, было покрыто золотыми рунами древних богов, а на шее темнел знак — метка фракции «Убиенных Стражей Феникса». — Тебе лучше не подходить, странник. Не думаю, что ты сможешь выдержать меня.       Волдемор застыл. Его взгляд скользнул по рунам — магии столь древней, что даже его волшба осмеливалась лишь касаться её краёв. Но метка на шее вызвала у него хищную усмешку. — Ах. Так значит, ты из фениксовых?.. — прошептал он, почти с благоговением. — Те, кто клялся охранять этот мир… и пал первыми.       Он шагнул ближе. Волшба вокруг него сгущалась, капала по камням тёмным вином. Посох дрожал в его руках, отзываясь на присутствие полу-дракона. — Ты говоришь мне не подходить, — его голос стал бархатным. — Но твои глаза просят обратного. Ты зовёшь о помощи — но не понимаешь, что помощь всегда требует платы, наглец.       Он протянул руку. Пальцы, обвитые рунами, почти коснулись рогов Аль-Гаррильдина. Между ними пробежала искра — молния, шепчущая о боли и наслаждении. Мох на рогах чуть задымился. — Скажи, Арри, — прошептал Волдемор, — какую цену ты готов заплатить за силу и спасение? Или за избавление от самого себя?       Голос вампира проникал глубже — паутина, сотканная из шёпота и страсти, обвивала душу видьядхары. Волдемор видел трещины, чувствовал ломкость — и наслаждался. — Я ищу того, кто сможет выдержать мою сущность, — прошептал Аль-Гаррильдин. — Аренелла во мне становится неуправляемой. Приближается ночь Четырёх Лун, и мои аппетиты растут.       Он позволил себе прикосновение. Из-под капюшона скользнул свет — золотой, едва ослепительный. Волдемор прищурился, его пальцы задержались на рогах, чувствуя жар и дыхание полу-дракона. — Аренелла… — имя древней богини сорвалось с его губ заклятием. — Ночь Четырёх Лун… время, когда завесы между мирами истончаются. Когда всё, что скрыто, выходит наружу.       Он опустил руку и коснулся груди видьядхары, чуть ниже рун, вырезанных священным кинжалом на сердце. Те вспыхнули, отзываясь на его тьму. — Твои аппетиты, — прошептал Волдемор, ведя когтем по коже, — они жаждут растворения. Потерять себя в другой душе. Но ты хочешь большего, не так ли? Чтобы тебя сломали и собрали заново. Чтобы боль стала сутью. Ты ничем не отличаешься от других, мой Свет.       Мир вокруг них изменился. Тьма сгущалась, небо заволакивали облака, луна исчезала. Их магии сплетались плотнее — две змеи, жалящие друг друга, переплетённые вечным голодом.       Волдемор наклонился ближе, до дыхания. Его голос стал тише — почти ласковым: — Я могу быть тем, кто выдержит твою сущность. Тем, кто насытит твой голод. Но ты станешь моим. Без остатка.       Он поднял лицо Арри за подбородок, заставив его смотреть прямо в себя. — Ты готов, видьядхара? Готов раствориться во мне, чтобы стать единым… уже другим?       Магия дрожала в воздухе, клубилась, затягивала их обоих в одну, невозможную точку. Мир вокруг будто затаил дыхание — перед тем, как рухнуть в бездну…       Капюшон соскальзывает, открывая миловидное, но изломанное лицо — кожу, когда-то безупречную, теперь изъеденную трещинами, пронизанными молнией, пока само проклятие медленно пьёт его изнутри. Свет четырёх лун дрожит на этих шрамах, как прощение богов, от которых он отрёкся. Только они способны удержать его жизнь, последнего из рода, породившего других — и обречённого умереть вместе с ними. — Я ищу кого-то особенного, — тихо произносит Аль-Гаррильдин, растягивая губы в почти детской, но ядовитой улыбке. — В тебе нет ничего интересного.       Волдемор замирает. Его глаза, полные крови и мрака, скользят по растрескавшейся коже видьядхары. Пальцы, сжимавшие подбородок с холодной властью, ослабевают — на миг, как будто он ощутил под этими трещинками не уродство, а живое сердце. Но в следующую секунду усмешка возвращается на его губы, кривя их в хищной линии. — Ничего интересного? — повторяет он, пробуя слова, словно вино. — Ты видишь лишь кожу. Я — не тот, кто блестит на солнце и поёт псалмы. Я рушу храмы и строю новые из пепла. А ты… — Он делает шаг вперёд. Тени вокруг сгущаются, будто вслушиваясь в его голос — низкий, вязкий, наполненный гневом и вожделением. — Ты уже гниёшь, видьядхара. Смертные язвы разрывают твою плоть, и ты всё ещё держишься за жизнь, как утопающий за солнце. И всё же осмеливаешься называть меня скучным?       Магия вокруг него дрожит, как дыхание зверя. Но внезапно Волдемор выдыхает — мягко, почти по-человечески. В его взгляде проступает нечто похожее на сожаление. — Ты ищешь особенного. Того, кто выдержит твоё проклятие, кто не отвернётся, увидев, что под ним — боль. Но ты лжёшь себе. Боишься, что если кто-то увидит тебя настоящего — ты исчезнешь.       Он наклоняется ближе, так близко, что дыхание касается кожи, как касание пламени. Голос его становится шелестящим, завораживающим: — Я могу стать этим особенным. Я не отворачиваюсь от гнили — я позволяю ей пустить корни. Я впущу твои язвы в себя, позволю им цвести. Но взамен ты отдашь всё: страх, голод, остатки души. Я люблю, когда существо передо мной разрушается, пока принадлежит мне.       Он отступает — ровно настолько, чтобы его слова успели впиться в разум. Между ними остаётся лишь пространство из магии и дрожи. — Ты можешь уйти или позволить мне разрушить тебя, воссоздав заново. Четыре Луны приближаются. У тебя осталось так мало времени, мой Свет…       Аль-Гаррильдин кивает, странно отрешённый, как во сне. — В Ночь Четырёх Лун я утрачиваю человечность. Сможешь ли ты насытить мою сущность Аренеллы — голод, зовущий к слиянию с чужой душой? — его голос становится шёпотом, почти мурлыканьем. Он ведёт носом, втягивая запах Волдемора, и губы растягиваются шире: запах, похоже, нравится. Даже если он ведёт себя как нахальный гремлин.       Волдемор задерживает дыхание. Его глаза загораются огнём. Он приближается, позволяя запаху своей крови, металлу магии и гнили переплестись в воздухе — как начало ритуала, где страсть и смерть идут рука об руку. — Я не бегу от того, что способно сожрать меня, — шепчет он. — Я позволю этому проглотить меня целиком. Ты ищешь не помощи — ты ищешь тех, кто примет твоё безумие, утолит твою вечную жажду.       Они почти соприкасаются. Воздух дрожит натянутой струной. Волдемор медленно проводит пальцами по челюсти Аль-Гаррильдина, не отводя взгляда. Его ногти касаются трещин, ощущают неровности кожи — не с отвращением, а с наслаждением, будто уродство само по себе стало священным. — Я утолю твою похоть. Я разломаю тебя, когда Четыре Луны вспыхнут над нами. Я приму всё: твою гниль, твой голод, твоё проклятие. Потому что только в разрушении рождается настоящая связь.       В его глазах — тот же огонь, что и в Аль-Гаррильдине: не желание, а голод по взаимной гибели. Они оба — существа, рождённые не для любви, а для взаимного распада. — Но помни, когда это начнётся… ты не сможешь оторваться от меня. Даже если пожелаешь…       Капюшон сорвался с головы, и пальцы Волдемора вцепились в рога Аль-Гаррильдина. Их лбы соприкоснулись, и из-под кожи, из-под костей, из самой сути их существ потекла магия — живая, жгучая, изуродованная. Она искрилась и пульсировала, как кровь, обвивая их в танце разрушения.       В этот миг рушилось всё: страхи, память, границы и разум. Остались лишь ночь, желание и предвкушение катарсиса Четырёх Лун.       Аль-Гаррильдин дрожал, будто от прикосновения незримого солнца. Его глаза сияли светом Пятого Тысячелетия от Сотворения — ослепительным и безжалостным, как пламя, что пожирает всё, до чего дотрагивается. — Я должен возвести на полях Юхеделии храм, — его голос сорвался, охрип от боли и тоски. — Только он поможет мне явить свету первого за сотни Циклов ребёнка. Единственного, кто сможет… продолжить нас.       Волдемор застыл. Слова видьядхары проникли глубже, чем он позволил бы себе признать. На мгновение его взгляд смягчился — в нём промелькнула древняя боль, память о потерянных мирах, что никогда не вернутся.       Он отпустил рога, но руки остались на плечах Арри, скользя по ним, будто проверяя: жив ли он, или давно стал иллюзией, сотканной из магии и отчаяния. — Храм Юхеделии… — прошептал он. Голос его теперь был бархатным, опасной молитвой, обращённой к падшему богу. — Ты хочешь дать жизнь миру, который сам себя давно проклял. Но ведь дети таких, как мы, не живут. Их сжигает свет Лун, прежде чем они вдохнут первый воздух.       Он сделал шаг назад, и волосы его, тёмные, как смола из сердца звезды, вспыхнули в тусклом свете магии. Но уже в следующую секунду он вновь приблизился — жаждущий, одержимый. — Если ты действительно жаждешь воздвигнуть этот храм, если хочешь сотворить нечто столь невозможное… я помогу тебе, — пробормотал он с той странной, пугающей нежностью, что бывает только у тех, кто давно разучился любить.       Он положил ладонь на грудь Аль-Гаррильдина, ощущая под кожей изломанные рёбра и ритм сердца, похожий на шёпот древних заклинаний. — Мы возведём этот храм из боли, крови и магии, что не должна была выжить. Но помни — цена будет ужасна. Я не приму нечто меньшее, чем жизнь со мной.       Его губы касаются уха Арри, слова прорастают в воздухе, как ядовитые цветы. — Ты станешь моим, видьядхара. До последнего цикла Лун. Пока твоя плоть не рассыплется прахом, а душа не станет камнем в основании нашего храма. Готов ли ты?       Этот голос — как обет и как проклятие. В нём звучал соблазн апокалипсиса, обещание вечного соития боли и света.       Аль-Гаррильдин отстранился, укутывая обнажённое тело в плащ, словно в тень собственного рода. Он ступал по камням, пылающим внутренним огнём, и его голос звучал глухо, но в нём прорывалась насмешка, горькая и древняя. — В чём причина твоей страсти к моему сосуду, дитя Древнего Бога и вампира, что выгрыз себе путь к свету? Для чего тебе желать его?       Волдемор не отвёл взгляда. Его зрачки — узкие клинки, — ловили каждое движение Арри. В воздухе пахло кровью, магией и безумием, и от этого мира было невозможно оторваться. — Ты спрашиваешь, в чём причина? — голос его становился тише, почти шелестом, как дыхание под саваном. — Всё просто, Аль-Гаррильдин. Ты — аномалия. Слияние света древних и чёрной магии. Ходячее богохульство. И я, быть может, единственный, кто способен понять, что значит жить с проклятием, ставшим сущностью.       Он сделал шаг ближе, и на мгновение между ними не было ни воздуха, ни времени — только две силы, что когда-то принадлежали богам, но теперь принадлежат лишь друг другу.       Волдемор сделал шаг ближе, ступая по огненным камням, будто по пылающему алтарю. Пламя лизало подошвы его сапог, но он не обращал внимания — тени вокруг пульсировали, дрожали, будто признавая в нём своего властителя. — Но именно поэтому я и желаю тебя.       Пространство между ними сжалось лёгкими перед криком. Из ладони Волда, из самой плоти, вытекала чёрная магия — тонкая, гибкая, обвивающая запястье Аль-Гаррильдина. Не боль, не угроза — напоминание. Прикосновение силы, которая помнила, как рождались миры и вселенные. — Ты — воплощение разрушения и созидания. В тебе живёт то, что способно пережить смерть богов. А я… — он усмехнулся, тихо, без радости. — Я ищу смысл в разрушении. Хочу увидеть миг, когда ты сорвёшь цепи, когда распадёшься в собственной жажде, в боли и утолении.       Он отпустил его, и тьма рассыпалась вокруг дымом. Но в глазах Волда всё ещё горело нечто дикое — не просто похоть или власть, а фанатичное обожание, древнее, как само Небытие. — Ты боишься утратить свою человечность… а я уже похоронил свою. И хочу быть рядом, когда ты поймёшь: это не проклятие. Это — освобождение.       Он делает последний шаг. Воздух густеет, дрожит, наполняется их дыханием. Рука Волда касается капюшона Арри — не чтобы сорвать, а чтобы раскрыть, увидеть всё, что спрятано за тенью. — Так скажи, видьядхара… Ты готов к свободе? Или позволишь своим страхам сожрать тебя?       Аль-Гаррильдин молча поддаётся. Ткань плаща соскальзывает мёртвой кожей. Под ней — тело, выжженное древними рунами, разорванное проклятиями, но всё ещё прекрасное своей порочностью. Толстый драконий хвост, мерцающий зелёным сиянием смерти, обвивается вокруг босых ног — защитный, почти стыдливый жест. Он скрывает то, что должно было даровать жизнь, — и потому охраняет его. — Я готов к свободе. К жизни, — выдыхает он. — А после… отправлюсь в град Вео-Лерия. Говорят, нимфы там живут без тьмы, даруют благословения тем, кто жаждет света… я жажду и этого.       Волдемор наблюдает за ним, как пророк, что впервые видит чудо. Его взгляд скользит по коже Арри — по трещинам, по рваным рубцам, по древним меткам боли. Но видит он не уродство, а силу. И жаждет её — до безумия.       Он приближается, касаясь хвоста полу-дракона. Под пальцами пульсирует проклятие, как вторая кровь. Волд не отдёргивает руку — напротив, его дыхание становится глубже, тяжелее, словно он пьёт этот яд. — Ты ищешь благословения? — голос его низок, густ, как вино с осадком. — Нимфы дадут тебе иллюзию. Они шепчут о свете, но внутри них давно гниёт ночь.       Его пальцы скользят вверх, по груди, по рёбрам, и замирают над сердцем, где живёт не жизнь — а пламя магии. — Свобода не в благословениях, — шепчет он. Ногти впиваются в кожу, оставляя тонкие следы, по которым стекает багровое сияние. — Свобода — в том, чтобы утонуть в собственной тьме, не сопротивляться ей. Принять то, что ты — грязь и звезда одновременно.       Мир вокруг будто сжимается, превращаясь в один замкнутый круг. Магии сталкиваются, проникают друг в друга, рождая вибрацию, похожую на дыхание самой Юхеделии. — Я могу дать тебе больше, чем нимфы, — шепчет Волд, касаясь губами его уха. — Я проведу тебя через Бездну, через ночь Четырёх Лун. Позволю тебе потерять себя… ведь только в падении рождается свобода.       Он поднимает подбородок Арри, заставляя встретиться взглядами. — Ты готов, Аль-Гаррильдин? Готов оставить свет, чтобы жить? Или сломаешься, когда пожелаешь больше, чем способен вынести?       Воздух дрожит. Магия замирает, будто сама вселенная ждёт его ответа. — Готов, — шепчет полу-дракон, и это слово звучит, как клятва.       Волдемор теряет самообладание. Его пальцы сжимают лицо Арри с грубостью, почти с яростью. Когти оставляют на коже тонкие кровавые царапины, вспыхивающие золотым светом.       Поцелуй, что следует, — не нежность, а удар молнии. Магии вспыхивают, сталкиваясь, рвут пространство. Чёрное и зелёное пламя танцует вокруг них, будто мир сам сгорает, не выдерживая их соединения.       Хвост Арри извивается, обвивая ноги вампира, притягивая ближе — инстинктивно, как пленник, что сам выбирает цепь. Их тела движутся в ритме древнего ритуала: боль, голод, слияние.       Волд отрывается от его губ, дыхание дрожит. — Ты не понимаешь… — голос срывается. — Я сломаю тебя, Арри. Вытравлю всё светлое, оставлю только тьму, о которой ты молил. Ты будешь принадлежать не храму, не богам — мне.       Слова ложатся, как печать. Тени вокруг клубятся, сгущаются, словно Юхеделия сама наклоняется ближе, вглядываясь в их падение.       И когда Волд снова тянется к его губам — в этом касании уже нет ничего человеческого. Это поцелуй хищника, нашедшего добычу, и бога, требующего жертву.       Мир рушится вокруг них — и отныне возврата нет.