Лучший день.

Спина просто ужасно сильно болела. Вся поверхность, абсолютно. Боль переходила на плечи, растекалась по ногам. Было невозможно испытывать хоть что-то кроме неё и всепоглощающего страха. Но Гоголь как будто просто не имел права остановиться. Шинель была перекинута через плечо, но, слава богу, работала она отлично. Одной рукой Гоголь вцепился в раковину, а другой резал свою спину ножом. Глубокие и не очень ранки обильно кровоточили, но это беспокоило на удивление слабо. Намного больше Гоголя волновало и пугало то, что он чисто физически не был в состоянии сдержать, пусть и сдавленный, крик. Горло, спина, руки, ноги, абсолютно всё тело и все его внутренности невыносимо болели. Хотелось просто всё бросить, оставить эту несчастную спину, лишь бы больше не терпеть этих мучений, да и Гоголь понимал, что в любой момент он правда может остановиться. Но было что-то в этой боли непонятное, неразличимое. Что-то, что говорило повторять её вновь и вновь, пока вся страдающая поверхность не будет сплошняком покрыта порезами. И Гоголь продолжал, слушался, самостоятельно надел на себя оковы мирских мазохистских желаний. И тут, всего в одну секунду, Гоголь уронил нож. Всё. Сил поднять его нет. Слёзы наконец-то полились из глаз, почувствовав короткую слабину. Казалось бы, что на этом можно и нужно перестать, оставить затею, просто стереть кровь, всё обработать и уйти отдыхать... Но нет. Нельзя. Так не пойдёт. Не осталось сил, но осталось желание. Всех тех повреждений, что уже были нанесены, ещё слишком мало. Надо больше, надо глубже, надо превратить спину в одно сплошное кровавое месиво. Тогда-то ведь Гоголь успокоится? Тогда-то он ведь точно смирится со всем и будет удовлетворён, верно? Но руки трясёт. Страшно, ужасно страшно. Только сейчас Гоголь смог осознать насколько он боится. Боится ножа, боится ран, боится крови, боится своего отражения в зеркале, боится себя.

Невыносимо. Невыносимо. Невыносимо. Невыносимо. Невыносимо. Невыносимо. Невыносимо. Невыносимо. Невыносимо. Невыносимо. Невыносимо. Невыносимо. Невыносимо. Невыносимо. Невыносимо. Невыносимо.

Кто-то к нему пришёл. Гоголь настолько этого не ожидал, что потерял последнюю выносливость и просто без сил свалился на пол. – Николай, не говори только, что ты сейчас труп разделываешь! Хотя, если да, то я попозже просто зайду... Сигма. И что он только тут забыть мог? Наверное зашёл, чтобы что-то по работе уточнить. – Ну раз молчишь, то буду считать, что ты сейчас свободен. Я захожу! Слышно шаги, входная дверь закрылась. Кажется Сигма снял обувь, ещё что-то и стал бродить по коридору, беспрерывно зовя Гоголя по имени. Он пошёл в гостиную, некоторое время помолчал, пошёл на кухню. – Николай, я знаю, что ты дома. Животных у тебя нет, кроме тебя самого конечно, а просто так туши в закрытых помещениях не падают. Выходи, я же тебя рано или поздно всё равно найду! Найдёт, бесспорно. А Гоголь особо и не хочет прятаться. Уже то ли плевать, то ли наоборот классно будет, если Сигма его таким обнаружит: в крови, с заплаканным лицом, валяющимся на полу рядом с ножом. И правда, а какая уже разница? Унижение, не унижение, всё равно ничего не изменится. Всё равно всё останется таким же, каким было и раньше. Снова шаги. – Николай, насколько я понимаю, остаётся проверить только ванную. – Сигма немного помолчал. – Если ты сейчас моешься или.. занят, то скажи пожалуйста, я тебя подожду на кухне или в гостиной. – В ответ тишина. – Ладно, всё, тогда я захожу. Мог бы и не прятаться в таком случае, трус! Дверь открылась, быстро и чётко, без промедлений, чего и стоило ожидать от Сигмы. Он стоял в проёме. На его лице отражалось чистейшее желание нарушить закон, совершив преднамеренное убийство. Но всего через секунду... Гоголю показалось, что он как минимум удивился увиденному. – Николай? – Что такое, Сигм? – Это..? Сигма застыл в оцепенении, всё более и более присматриваясь к открывшейся ему картине. Гоголь же просто потупил взгляд куда-то вниз и попытался на полу хотя бы сидеть, а не лежать, открывая трёхлетке все красоты своей верхней половинки тела. Как же ему было больно садиться... Но у Гоголя всё-таки получилось, пусть и с головокружением. На белом, грязном, кафельном полу осталось внушительных размеров красное пятно. – Николай, это ведь кровь, правильно? – Да, правильно. – Но откуда у тебя ранения могли взяться? Ты разве с кем-то сражался? Или это было частью одного из твоих шпионских спектаклей? – Сигма явно начал волноваться, но скорее всего в первую очередь за свою шкуру. Логично, ведь если раны Гоголь получил во время драки, то ещё неизвестен её финал, и Сигме вполне может тоже что-то достаться. – Ничего из этого. Не волнуйся, тебя мои проблемы не коснутся. – При виде Сигмы рассказывать правду прямыми словами резко расхотелось, но и лгать тоже неохота. Чёрт. – Да пофигу мне, коснётся не коснётся. Ты сам как? Спину показывай. Гоголь удивился подобному поведению, но почему-то решил не придавать значения своим мыслям. Хочется просто... Наверное Гоголь давно ни с кем так не говорил – хоть сколько-то честно. Такая болтовня пугает, но тем же временем очень успокаивает. – Если интересно, то на спину можешь посмотреть сам. Мне поворачиваться больно. – Мямлил Гоголь. – Хорошо, раз тебе так больно, мне не сложно. Сигма аккуратно, чуть ли не на цыпочках, прошёл сбоку от Гоголя, подошёл к нему сзади и, судя по звукам, сел на корточки. Он еле ощутимо касался ран и кожи возле них. На самом деле Гоголь больше чувствовал не прикосновения, а холод, исходящий от пальцев Сигмы. Очень приятно... – Боже, какой ужас... Даже представить страшно, при каких обстоятельствах ты получил такое... У тебя есть, чем можно это всё обработать? – Голос Сигмы звучал то ли по-доброму обеспокоенно, то ли больше пренебрежительно, непонятно. – Да есть, рядом с футоном коробка лежит, там бинтов немного, вата вроде и перекись. – Хорошо. Тогда давай я сейчас за ними схожу и будем тебя латать, ладно? – А мне-то что? Делай, что душе угодно... Сигма ничего на это не ответил и ушёл из ванной. Гоголь остался сидеть: обнял колени руками и уткнулся носом в получившуюся конструкцию. Какой-то бред, по-другому и не назвать. Мало того, что Сигма в принципе к нему заявился – такого раньше никогда не было, – так он ещё и вызвался Гоголю помогать с его "ранениями". Интересно, а насколько до Сигмы всё быстро дойдёт, когда он наконец-то обратит внимание на шрамы на руках Гоголя? – Николай, ты тут как? – Сигма вернулся довольно скоро. И как он только в том ворохе хлама смог быстро нужную коробку отыскать? – Со мной всё нормально. Гоголь поднял на Сигму взгляд. Он... Какой-то добрый будто, светлый. Его образ кардинально отличался от образа Достоевского, но это ему почему-то только на пользу шло. Странно. Ни разу ещё не приходилось никого с Достоевским сравнивать с таком ключе... Непривычно. – Сигм... А ты можешь меня Колей звать? Пожалуйста. – Эта просьба пришла в голову почти случайно. Было стыдно её говорить, как будто это что-то очень интимное, но озвучить всё-таки хотелось. – Ну ладно, Коль, если хочешь. – Сигма согласился довольно быстро, как будто даже не задумывался над ответом. – Повернуться всё ещё не можешь? – Сам не смогу наверное. Поможешь немного? – Помогу, помогу, куда денусь... Совместными усилиями Гоголь всё-таки повернулся спиной к дверному проёму, и у Сигмы наконец появилась возможность не жаться к ванне, лишь бы иметь доступ к нужному участку кожи. Сначала Сигма, с разрешения, взял какую-то тряпку, намочил её и стал очень аккуратно оттирать едва подсохшую кровь возле ран. – Не слишком больно? – Терпимо. – Когда ты их получал, было больнее? Ответа не последовало. Когда Сигма убрал большую часть крови, то оказалось, что спина на деле пострадала меньше, чем можно было подумать, пусть и не "немного". Сигму это видимо успокоило, он даже улыбнулся. Гоголь же в это время очень хотел разочароваться в себе, маловато усилий для собственных страданий приложил, но, посмотрев в серые, всего на пару секунд потеплевшие глаза, он отбросил любую попытку мыслить и чувствовать негативно. Потом, с помощью ватки, раны были обработаны перекисью. После этого Сигма, довольно неумело, замотал всё бинтами и помог Гоголю добраться до футона. – И зачем ты это всё делаешь вообще, а? – Гоголь лежал на животе и часть его слов улетала в подушку. Кажется Сигму это позабавило, так что он улыбнулся. – Просто так. Стало тебя жалко или что-то в этом духе. – Я разве настолько жалкий, что ты мне только из жалости помогаешь? – Гоголь немного напоминал себе бабку, которой просто не к чему было докопаться в жизни, кроме как к случайному молодому парнишке. – Не раздувай из мухи слона, Коль. – Сигма тяжело вздохнул и чуть поудобнее присел на полу. – Если тебе так важно, то не только из жалости. Просто... Нет, ладно, сомневаюсь, что ты всё правильно поймёшь. – Ну ладно, очень информативно... – Гоголь ненадолго замолк, но после у него появился новый вопрос. – Ты сейчас пойдёшь уже получается? – Да, думаю пойду. Хотя подожди секунду. – Сигма быстро встал, зачем-то метнулся на кухню, а после как ни в чём не бывало вернулся. – Точно пойду. У тебя в холодильнике мышь повесилась. Это ещё мягко сказано. – А мой холодильник тут при чём? – Гоголь искренне недоумевал. – Я имел ввиду, пойдёшь ли в своё место жительства или что бы у тебя там ни было? – А, нет, не пойду пока. Ты даже до уборной вряд-ли нормально дойдёшь, я тебя так не оставлю. Ну, если ты не против конечно... – Сигма сделал паузу, кажется формулируя весь свой ворох мыслей в слова. – Хотя даже если и против! Я просто буду к тебе каждый час приходить и тебя проверять. Твоё мнение в этом вопросе меня не волнует! – Ты серьёзно? – Серьёзнее некуда, Коля. Серьёзнее некуда. – Сигма сложил руки на груди и стал задумчиво оглядываться. – Ну и свинарник тут у тебя. – Согласен. – Ты ж тут дай бог пару недель живёшь, ты как это сделал вообще? – На этот вопрос Гоголь только попытался пожать плечами. – Ой, фиг с тобой. С этим потом разберёмся. Ты сильно голодный? – Нет. – А не ел ты сколько? – Ну... Дня два? Три? Если не считать пачку чипсов и одну булочку с непонятной начинкой. – Коля, ты совсем с дубу рухнул?! Зачем так голодать-то?! – Сигма уже начал повышать голос, но вдруг запнулся. – Ох, ладно, ты не пойми неправильно, я же тоже ем нечасто, один-два раза в день, но ты уже перебарщиваешь как будто. – Знаю-знаю... – Гоголь был не особо воодушевлён, речами о правильном режиме питания. Не любил он их просто. – Тогда сейчас морально себя к еде готовь. – Сигма будто намеренно пропускал мимо ушей интонацию Гоголя. – Я куплю ингредиенты для супа, но на всякий случай ещё сендвичи возьму. Я просто суп никогда не готовил пока, но надеюсь, что у меня получится. – Я в тебя верю, Сигмуль. Но в случае пожара меня выноси первым. – Обязательно. Губы Сигмы, довольно тонкие и бледные к слову, снова расплылись в улыбке. Слишком много раз, за один то день, ещё и с Гоголем. Но Гоголю было почему-то приятно на это смотреть и это осознавать. В какой-то мере "тепло" наверное, или просто теплее, чем раньше. Сигма ушёл в коридор, скорее всего надел шарф, кофту, обулся, открыл входную дверь и только после этого быстро крикнул куда-то в квартиру: – Коль, подожди меня немного, я скоро вернусь! За едой и всё! После этого дверь закрылась, а Гоголь остался лежать, наедине лишь с самим собой. Но почему-то мрачные мысли не очерняли разум, не хотелось думать ни о боли, ни о свободе, ни о чём-либо ещё. Можно разве что.. о Сигме немного подумать. Самую малость. Просто хочется его запомнить почему-то. Хочется запомнить именно такого Сигму: не безвольного трёхлетку, которым иногда удобно как пушечным мясом пользоваться, а милого парнишу, которого так не хочется просить помочь, но который делает это без любых просьб. Эмпатичного, славного, иногда наивного и, как будто, бескорыстного. Он... Гоголю понравился, немного. С ним просто приятно находиться в одной комнате. Его можно не бояться, на него сложно забить, он просто хороший малый. По-настоящему хороший. Теперь Гоголь даже благодарен себе за недавний акт самовреда. Ещё непонятно, как их сегодняшняя встреча с Сигмой могла обернуться без него. Сигма вскоре правда вернулся, с довольно крупным пакетом – походу набрал всего, что нашёл в рецептах в интернете. Обещанный сендвич он вручил Гоголю сразу, чтобы тот побыстрее поел, а после Сигма ушёл на кухню, дабы видимо пытаться готовить. Несмотря на просьбы, Гоголя он с собой не взял. Обидно. Ну и ладно. Спустя час, может чуть больше или чуть меньше, Сигма пришёл с тарелкой супа. – Получилось возможно не слишком вкусно, но я правда пытался. Ты ведь куриный суп любишь? – Гоголь кивнул. – Тогда держи! На вкус оказалось... Неплохо, даже очень. Гоголю безусловно понравилось, но озвучивать это вслух было лень, так что Сигма получил высшую из возможных наград: "Съедобно". Дальше день пролетел незаметно. Сигма с Гоголем посмотрели какой-то фильм, немного поговорили ни о чём, а после, почти ночью, легли спать: Гоголь на футоне, а Сигма расчистил себе диван. Гоголь провёл этот день, на удивление, прекрасно. Возможно слишком. Это был один из немногих вечеров, когда он ложился без каши мыслей в голове. Он не думал ни о чём, только раз за разом прогонял в голове те моменты, когда смеялся сам или когда вместе с ним начинал смеяться Сигма. Это был безусловно лучший день.