Симфония ми-бемоль мажор

      В зале аукционного дома «Bonhams» стоял тяжелый воздух, пропитанный запахом старины, легкого лицемерия и попыток скрыть отсутствие вкуса за дорогими парфюмами. Джеймс Мориарти сидел в крайней части зала в позе полного расслабления, его костюм, сшитый с почти хирургической точностью, не образовывал ни единой лишней складки. Но внутри него не было ничего, кроме всепоглощающей смертной скуки и пустоты.              Он проскользил взглядом по рядам гостей, разбирая их на части, как ребенок, играющийся с новым причудливым конструктором. Вот банкир, отмывающий деньги с помощью покупки искусства, в котором он ничего не понимает. Вот какая-то леди среднего возраста, ищущая глазами хоть что-то, что смогло бы заполнить дыру в её сердце после очередного развода. А вот напыщенный владелец крупной сети лондонских ресторанов рядом со своей женой, который он изменил буквально сегодня с девушкой, сидящей на ряд дальше от него. Пошло, предсказуемо, жалко. Джеймс издал почти расстроенный вздох. Стоило бы щёлкнуть его пальцам хоть раз, и его люди разрушат карьеры этих пафосных марионеток, их репутацию, а может и жизни. Но сейчас даже эта мысль принесла лишь лёгкое чувство усталости.       Его внимание обратилось к лоту номер 21. Скрипка. «Вьётан» 1741 г., созданная Джузеппе Гварнери. Весьма дорогой экземпляр, интересовавший многих присутствующих, даже не самой возможностью его приобрести, а интересом, за какую же цену он уйдёт. Мориарти в этой скрипке привлекал совсем не звук, который она издает, не музыка, а лишь микрофильм, запечатанный в полой части инструмента. На нём было всё, все пароли и компромат на половину политической элиты Англии. Конечно, можно было бы эту скрипку просто украсть, но это ведь так тоскливо, не правда ли? А вот заполучить её на глазах у этих искусственных человечков, слепых внимательностью и ослепленных богатством — другое дело.       — Двести тысяч фунтов, — его голос прозвучал абсолютно спокойно, без единой вложенной в предложение эмоции.       — Двести пятьдесят, — откликнулся какой-то седовласый ученый на втором ряду. Джим сразу пометил его ярлыком «извращенец, прикрывающийся религиозной благотворительностью».       Мориарти дал паузе повиснуть, заставив аукциониста напрячься. Иногда ведь приятно подергать за чужие ниточки.       — Двести пятьдесят пять, — вздохнул Джеймс, одаряя ученого снисходительным взглядом, будто говорящим, что он знает о всех скелетах в шкафу старика.       Тот лишь на секунду встретился с Мориарти глазами, а затем смущённо отвернулся, откашлявшись. Губа Джима слегка поднялась. Вот и белый флаг.       — Двести семьдесят, — раздался вдруг новый голос. Женский.       Мориарти сразу устремил взгляд в сторону его источника. Он хмыкнул. Ни азарта, ни вызова в последнем предложении не было, лишь глубокая уверенность и непоколебимость. Это была девушка лет 25, не более. Прямая осанка, руки, изящно лежащие на бёдрах, тёмные волосы, аккуратно собранные в высокий круглый пучок. Её чёрное платье было простым, не вычурным и открывающим ее тонкую бледную шею и ключицы. Никаких колец, серег, подвесок… Многие подумали бы, что она серая мышь, но то, как девушка себя держала, её холодная гордость, всё это вызвало лёгкое любопытство Джеймса.       В её карих глазах промелькнули золотистые искорки. Ни капли страха или подобострастия, как у других в этой комнате.       Мориарти поднял бровь, вспоминая увиденный им ранее список приглашённых. Точно. Марселин Фитзроу. Британка, образование получила в Вене, талантливая скрипачка, даже, можно сказать, восходящая звезда. Последние годы живёт в родном Лондоне, ведёт весьма скрытный образ жизни. Интересно.       — Три сотни тысяч фунтов, — произнес Джим. И на этот раз он смотрел только на неё.       И она не отвела взгляда. Её зрачки сузились на долю миллиметра.       — Триста десять, — парировала скрипачка. Минимальная разница как шахматный ход.       Джеймс усмехнулся. Кажется, в этом муравейнике пошлости проявился кто-то чужой. Аукционист стоял, явно довольный таким ажиотажем.       — Триста пятьдесят, — ответил Мориарти, делая свой шаг в этой дуэли. Его поза была расслабленной, будто в ситуации полного контроля.       — Триста шестьдесят, — её голос был все таким же стальным. Внимание на секунду скользнуло к идеальному галстуку с узором, а затем вернулось к сдержанному лицу мужчины. Она одарила его взглядом, говорящим «я знаю, что ты можешь больше, но не отступлю».       Джеймс наклонился вперёд, локти легли на колени, а тонкие пальцы переплелись между собой, образуя изящный каркас. На него он и положил свой подбородок. Он не повышал ставку, лишь позволил себе бесстыдно взглянуть на открытые участки ее тела, а затем кончик его языка скользнул по нижней губе. Молчаливый угрожающий жест, призванный спровоцировать, унизить и поставить на место. «Уймись, девочка, ты не в своей лиге.»       Но Марселин не отступила, её собственные губы тронула теперь тень улыбки, а взгляд проскользил по Мориарти как по не самому приятному музейному экспонату.       В этот миг в его груди что-то случилось. Будто зажглось то, что он так давно считал мертвым. Скука, вечная его мучительница, отступила, давая место яркому, почти детскому чувству — интересу.       — «Вьётан» Джузеппе Гварнери уходит мисс Фитзроу за триста шестьдесят тысяч фунтов, — триумфально подытожил молодой аукционист, грохнув деревянным молотком по компактной трибуне, объявляя торги за лот закрытыми.       По окончании мероприятия, девушка плавно поднялась со своего кресла, принимая льстивые поздравления со спокойной вежливостью и, одарив Мориарти последним удовлетворенным, но не торжествующим взглядом, вышла.       Пальцы Джеймса нашли чёрный телефон, предназначенный исключительно для звонков.       — Найди мне всю информацию про Марселин Фитзроу, — сказал он в трубку напряженно, — от её карьеры до причины смерти бабушки в Вене. Грядёт новая игра.