Дети Солнца

Жизнь никогда не была справедлива к Зеницу, но он все равно упрямо не хотел умирать. Поэтому, пока его нещадно бьют - а наказание совершенно не соответствует преступлению в его глазах - он очень старательно прикрывает руками голову и продолжает то и дело проверять языком, все ли зубы еще на месте. Ситуация выглядит настолько плохо, что Агацума не уверен, выберется ли в этот раз живым, но если да, то ему бы хотелось иметь возможность есть твердую пищу; поэтому Зеницу защищает лицо и позволяет взрослым мужчинам отбивать живот, на котором еще видна детская припухлость, ноги и даже спину. Если ему очень повезет, то кости еще срастутся, а вот новым зубам взяться точно будет неоткуда. Больно было так, что он бы обязательно заплакал и стыда бы за это не испытывал, если бы мог хотя бы вдохнуть. И так обидно было - он и правда не понимает, чем заслужил такое: да, взял денег в долг - но ведь только для того, чтобы спасти даму в беде; да, не смог вернуть - но ведь когда та самая дама сбежала с другим счастливчиком и деньгами, он честно пришел и попросил лишь отсрочки… Ответ на вопрос, почему его так жестоко избивают, он давно уже выяснил: потому что могут. Знал он это, сколько себя помнит - маленькому мальчику в одиночку по-другому не протянуть, законы улиц учатся либо быстро, либо уже мертвым, а главный из них был: выживает и развлекается только сильнейший. Зеницу это тоже знал, также хорошо, как и то, что сильнейшим он не был; и потому научился различать звон спрятанного ножа за версту, научился воровать только у тех, кто не заметит пропажи, научился ни на кого не рассчитывать, кроме себя и своего инстинкта самосохранения. Рассчитывать ему, в общем-то, и так было бы не на кого, и от этого было только обиднее. Зеницу еще не знает, но скоро ему повстречается другой одинокий мальчик, у которого имя на белье будет написано - и факт этот окончательно очертит пропасть между ним и теми, кого в жизни любили просто так, без причины, пусть даже недолго. Он еще не знает, что семья - это не только те, кто связан кровью, и поэтому сплевывает эту самую кровь, отдающую металлом и его слабостью, смиряется с тем, что на помощь прийти некому, и просит всех богов, которые только есть, чтобы те даровали ему сил пережить это. Силы - вот чего ему так не хватает. А он и не пожил почти, и не успел ничего, и лишь хотел, чтобы хоть кто-то его взял за руку и сказал: - Оставьте мальчика, я выплачу его долг - и он уйдет со мной. Он рассчитывал на “я люблю тебя” или хотя бы “ты мне нужен”, но это тоже сойдет. Агацума с удивлением смотрит на старика, сухого и слишком мускулистого для своего возраста, и сразу про себя называет его дедушкой - впервые в этой жизни за него кто-то вступается, утирает кровь вперемешку с соплями и слезами и обещает отвезти домой. У него еще никогда его не было, как и семьи, поэтому Зеницу послушно идет за очень быстрым для своего возраста - и одной ноги - дедом, не задает вопросов и не перестает благодарить всех богов за свое спасение. Он еще не знает, что с благодарностями он поспешил - и осознает это только через несколько недель, как только все его сломанные кости срастаются, и Джигоро, мило отпаивающий его до этого чаем и супом, вдруг становится самим демоном во плоти и в одночасье сменяет пряник кнутом. Пряник тоже иногда достает, но мучительно редко по мнению рыдающего от боли нового подопечного. Но он очень скоро выясняет, что демоны не тренируют детей - они их едят. Куваджима свято уверен в том, что Зеницу достоин чего-то там, тот не понял, и уж точно не благодаря, а вопреки самому Агацуме и его поведению - но никто еще никогда в него не верил, и это придает оптимизма, пусть и… кости трещат каждый день. Кровью его рвет - каждый второй. Колени болят не переставая. Но Зеницу очень-очень хочется, чтобы дедушка верил в него не напрасно - и он при каждой возможности молится богам о том, чтобы те сжалились над ним и даровали ему силы оправдать возложенные на него надежды; ему бы хотя бы толику от способностей Кайгаку... Небеса явно издеваются над ним, только толику и дают - и эту же толику забирают у его названного старшего брата. Когда отчаяние переполняет его до такой степени, что сдерживаться больше нет сил, Агацума, как обычно, плачет и спрашивает у двух самых близких людей в своей жизни, почему Боги к нему так несправедливы и почему просто не дадут ему достаточно сил, чтобы со всем справиться. Кайгаку тихо бурчит под нос, отворачиваясь - знает, что глуховатый Куваджима его накажет, если услышит, и также прекрасно знает, что шепота для Зеницу достаточно: - Не могут дождаться, когда же ты, наконец, сдохнешь. Джигоро же смеется и объясняет простую истину: - Это отличная молитва, Зеницу, но когда Богов просят о силе, они только дают возможности ее проявить! И тогда Агацума понимает, что, наверное, зря он так усердно просил тех об этом каждый день - но забирать свои слова назад было уже поздно. Сил ему все равно не дали, зато те самые “возможности” выпрыгивали на него из каждого темного и не очень угла. Джигоро, как и обещал, научил его всему, чему мог; и Зеницу никогда в жизни этот долг не вернуть, только если он всех демонов в этом мире разом не уничтожит… но это даже звучит смешно. Поэтому он смиряется со своей тяжелой судьбой, полирует свое единственное умение до такой степени, что, кажется, и во сне сможет его исполнить, и только позволяет себе продолжать жаловаться - страдать молча у него не получается. В детстве он усердно молил Богов о семье - и спустя столько лет в его жизни появляется не только дедушка, но и Аники, на которого надо - и очень хочется - равняться. Кайгаку сильный, талантливый, подающий надежды… и очень, очень к нему жестокий, но Зеницу все равно старается найти точки пересечения, быть ему соратником, достойным партнером и младшим братом. Инадама всегда бьет наотмашь, его слова ранят больнее меча, а взгляд полон неизменного презрения - но Агацума другого не знает, упорно тянется к нему и не может ничего с этим поделать. Отчасти - потому что дедушка этого от них ждет - и даже нарекает их обоих своими приемниками. Опять же, не благодаря, а вопреки Зеницу. Отчасти - потому что Агацуме все еще очень хочется, чтобы у него была семья. Пусть и неидеальная, неправильная и вся такая кривая, что никакого золота в мире не хватит, чтобы сделать кинцуги. Но это все, что у него есть, поэтому Зеницу держится за мысль о ней, когда опускаются руки, когда страх глаза застилает, когда хочется лечь и не двигаться, лишь бы не смотреть демонам в пасть. Когда Кайгаку в который раз желает ему помереть уже - на этот раз вместо удачи на финальном экзамене - Зеницу от этого неприятно, но он отшучивается, лишь бы дедушка не расстраивался. Он сам привык - уже почти не больно, и хлесткие слова только усиливают желание доказать упрямому Аники, что он тоже достоин быть с ним и, пусть и ниже рангом, сможет биться с ним рука об руку в одном отряде. Как только он делает первый шаг в лес, впрочем, весь его настрой испаряется, и он бежит без оглядки и отчаянно молит Богов о смелости. Вслух. Только привлекая демонов, от которых так хочет спрятаться. Боги опять к нему не милосердны - или опять милосердно дают ему возможности, которые он предпочитает игнорировать и, если понадобится, на Первом Дыхании от них весь лес пересекать. Инстинкт самосохранения и дед - единственные вещи, которым он доверяет, а вот намерения Высших сил ему пока неясны, поэтому он бежит, уворачиваясь от когтей, прыгает - и кислота прожигает не его, а дерево рядом, воет от страха - но не останавливается. И продолжает слышать… Он слышит, как зубы впиваются в чужую плоть, слышит, как другие несчастные испускают последний крик, слышит, с каким треском ломаются кости. Он очень хочет спасти их всех, но у него нет сил помочь даже себе самому. Когда Агацума, совершенно случайно, приземляется перед демоном, который выедает внутренности живого еще человека - и Зеницу с ужасом понимает, что это такой же ребенок, как и он - темнота застилает его глаза. И когда он приходит в себя, а демона рядом нет - наверное, кто-то другой спугнул, и спасибо ему большое за это, пусть загадочного спасителя и не видно рядом - все, что Агацума может сделать, это взять умирающего в агонии и ужасе мальчика за руку и обещать ему, что все скоро закончится, и что Боги обязательно будут к нему милосердны. И что все будет хорошо; хотя сам в это почти не верит. Солнце восходит, и Высшие силы дают ему шанс похоронить другого ребенка в безопасности для себя самого. Зеницу усердно копает могилу голыми руками, первую из многих - этого он тоже еще не знает. Смелости… смелости ему очень не хватает в этой жизни, и Боги ему ее упрямо не дают - но Зеницу собирает те капли, которые ему достались при рождении, закрывает собой короб с секретом Камадо внутри и готовится умирать от руки человека. В планы его это совсем не входило - он уже как-то внутренне настроился на смерть от зубов демона - но даже короткого знакомства с Танджиро хватает, чтобы Агацума ощутил, каким может быть - или каким бы ему хотелось, чтобы у него был - брат. Сильным, талантливым, подающим надежды… и бесконечно добрым. Почти и одновременно совсем не такой, как Кайгаку. И ради такого можно и умереть, пусть и таким молодым, пусть и не так, как планировал - хотя в глубине души Агацума очень хотел жить, но это уже детали. Камадо приходит ему на помощь и защищает; и это второй раз, когда кто-то заступается за него - и как жаль, что Танджиро, все же, ему не брат. Человек, который сломал ему ребра, тоже брюнет, тоже зеленоглазый, тоже немного придурок - совсем как Кайгаку. Но Зеницу еще не знает, что дикарь, носящий белье со своим именем, в отличии от Инадамы еще прикроет ему спину и не один раз. И еду у него будет воровать, конечно же - без этого никуда - как неразумный младший брат, которого у него никогда не было. - Чё? - Ничё. Тебе надо волосы подстричь, все в разные стороны торчат уже. Или сюда, я тебе все сделаю красиво, - ворчит Зеницу и, подумав, чуть тише добавляет, - по-братски. Танджиро оглядывается на них и молча улыбается; в жизни охотников мало спокойных моментов, и потому такие передышки в полях надо смаковать, запоминать и хранить в сердце. Никогда не знаешь, какая из них будет последней в твоей - или твоих товарищей - жизнях, они все это выучили очень быстро. Иноске задумывается, мысленно перекатывает слова - Зеницу почти слышит, как шевелятся его мозги - и усмехается. - Ты лучше, по-братски, нахуй сходи. Вести диалоги с Хашибирой - это отдельный вид искусства, который не всем по зубам. И все равно в тысячу раз проще, чем с Кайгаку. Иноске через десять минут сам приходит, садится перед ним и недовольно выплевывает: - Делай уже, что хотел, - как будто это только Агацуме и надо. Зеницу уже привык: ворчит в ответ, пока подравнивает тому кончики, дает подзатыльник, когда тот совсем уже глупости морозит - в ответ тоже получает; И собой прикрывает, чтобы идиоту…

могилу…

ни в коем случае не копать.

Его скорости все равно не хватает - она ехидно зовется божественной, но ее никогда не достаточно, чтобы спасти других - и Зеницу угрюмо стоит под окном палаты, где уже месяц не просыпается Хашибира, и ждет. Он слышит, как тот размеренно дышит, как трепыхается его уставшее от яда сердце, как он не шевелится и не мелет всякую чепуху - а Зеницу бы все отдал, чтобы снова ее вполуха слушать. Агацума бы предпочел сам так лежать вместо него и Камадо... Зеницу ждет и улавливает, как всегда строгая, но справедливая Аой тихо плачет над Хашибирой и обещает ему все, что угодно - сладости, креветки, удон - только бы он глаза открыл. Это - обязательный ритуал, Агацума его невольный слушатель каждый раз, когда приходит, и подозревает, что эта тирада такая же ежедневная, как уколы и прочие процедуры. У Канзаки в голосе такая глубокая печаль, что даже немного обидно, что столько слез льется по этому идиоту; такая вина - ведь они ушли вместо нее, и ей теперь жить с тем, что с ними случилось… И было там что-то еще, очень нежное и личное - но мысль это такая безумная, что Зеницу ее сразу отметает - бывает же, что и ему послышится. Он заходит в поместье и идет в палату, когда монолог заканчивается - и все еще остается без ответа - как ни в чем ни бывало, будто только пришел, помогает Аой приподнять Иноске, который весит, как самый настоящий кабан, пока та его умывает, меняет повязки и вводит все лекарства, которые только есть. Зеницу помнит, как в первый раз его чуть не вырвало прямо в заштопанную дыру в груди Хашибиры - поэтому на всякий случай отворачивается то и дело, чтобы не смотреть на его мертвенно-бледное лицо, на посиневшую спину, по которой паутиной расходятся набухшие сосуды… на слишком явное отчаяние в глазах Канзаки, которая в медицине и в состоянии пациента понимает намного больше. - Я все хотел спросить, - подает он голос, пока Аой наводит порядок на прикроватной тумбе, меняет воду в цветах и пальцами расчесывает шерсть маски, приглаживая - Иноске бы за такое убил, если бы был в сознании. - Он правда… сердце подвинул? Казнаки смотрит на него, как будто это он идиот, а не ее пациент. - Нет, конечно, так никто не может, - недовольно бурчит она, вздыхая. - У него редкая аномалия, и сердце справа, а не слева, - и на себе показывает, как ребенку - Агацума немного краснеет. - Декстрокардия называется… я о таком только читала. Зеницу понятливо кивает. У придурка сердце набекрень - что уж говорить о мозгах - и это многое объясняет. Зеницу сразу несколько вариантов шуток про это придумывает, усмехается сам себе, но, быстро осуновшись, усаживается у него в ногах вместо Аой и улыбка стекает с его лица также быстро, как и появилась. Осталось только дождаться, чтобы Иноске проснулся и тоже посмеялся - или пнул - в ответ. Может быть, у Кайгаку тоже было что-то не так с сердцем, врождённое - это бы тоже многое ему объяснило. С Танджиро все было совсем по-другому - быть с ним рядом можно было без каких-либо усилий и даже без риска получить в лоб за свои слова. С ним было настолько просто, что это казалось сном, потому что в жизни так хорошо и легко быть не может - Зеницу это выяснил давно, примерно тогда же, когда уяснил, что верить он может только своим инстинктам да деду… В этом списке, для него самого неожиданно, вдруг сама собой добавляется еще одна строчка: друзьям - им тоже можно верить с закрытыми глазами, зажатыми ушами и без всяких сомнений. Танджиро свою жизнь кладет ради других, как только ему предоставляется такая возможность, и за ним самим приглядывать надо; Иноске слова подбирает отвратительно, но Агацума все равно слышит, как тот бурчит под нос, что “у него в стае…” - и дальше он уже не обращает внимания на продолжение “одни идиоты”, и тепло в груди само растекается, и Зеницу ему все в этой жизни прощает. И есть еще, конечно же, Незуко… сама богиня в обличье демона, чистейшее создание в образе девочки и сама ярость в образе женщины. Зеницу прекрасно отдает себе в отчет в том, насколько он жалок, но ничего с этим поделать не может - все его существо тянется к ней, чтобы защитить - хотя ей оно и не надо - все его сердце наполняется любовью, до этого ему незнакомой - такой сильной, что за такое чувство и помереть почти не жалко. Ему даже не надо, чтобы она отвечала, та все равно имя его через раз правильно называет, но это не ее вина; ему достаточно, что он может на нее смотреть и знать, что с ней все хорошо, наблюдать, как она играет с девочками под солнечными лучами, лишний раз убеждаясь, что исчадием ада она просто быть не может. Но! Если есть хоть минимальный шанс, что милая Незуко может стать его женой, то это также значит, что теплый, домашний и надежный Танджиро будет тогда ему братом - а это ли не счастье? Хашибиру они, так и быть, усыновят: ведь в семье не без урода, так что без него никуда - и тогда, может быть, Агацума наконец-то снова почувствует себя дома. И эта мысль даёт ему достаточно сил и смелости, чтобы опять и опять ронять себя в ледяную реку под слепым взором ужасающе огромного мужчины. А еще ему очень хочется, чтобы дедушка им гордился, и чтобы Аники тоже увидел в нем, если не равного - Зеницу до сих пор не видел его на тренировках, но не удивляется, ведь тот, как всегда, на два шага его впереди - то хотя бы глупого, младшего брата. Они находят затерянный храм совершенно случайно по пути в деревню на обед, скрытый в лесу и пустующий, но отчего-то присутствие Ками там чувствуется сильнее обычного - даже Иноске рот закрывает, пока они все очищаются и бросают монетки. Зеницу дважды хлопает в ладоши и уже заученной скороговоркой обращается к Богам - силы-смелости-семьи - пусть и сомневается, что те его хоть раз слушали. Не обращает внимание даже на усмехающегося Иноске; только для того, чтобы выжечь следующие его слова у себя в сознании. - Ты уже сильный, придурок, тебе просто самому проснуться и понять это надо. Хашибира врать не умеет, а Танджиро только согласно кивает, приоткрыв один глаз - лучше в этот раз и не скажешь, но Агацума все еще недоверчиво на них оглядывается и на всякий случай молитву про себя повторяет. Но слова эти выжигаются поверх тысячи злых слов, сказанных Кайгаку. Камадо просит Небеса шепотом - но Зеницу все равно слышит - только помочь его сестре, и Агацума чувствует укол вины, ведь он сам ни разу ни за кого, кроме себя, напрямую еще не просил, и мысленно присоединяется к словам друга. Ему еще есть, чему поучиться у Танджиро, и поэтому ему так хочется надеяться, что у них еще было время… - Ты бы тоже помолился, раз уже здесь, - тянет Зеницу без уверенности в успехе своей идеи: Хашибира о существовании Богов узнал совсем недавно, а молитвы снисходительно считал уделом слабаков, у которых своих сил недостаточно. Однако тот, на удивление, задумывается - явление редкое - и только для того, чтобы очередную глупость сморозить; но Зеницу прикусывает язык, потому что в данный момент он слышит первое осознанное желание Хашибиры, которым тот делится вслух. - Хочу всегда вкусно есть, - и дважды в ладоши послушно хлопает, сам себе усмехаясь - каков молодец, все так хорошо и быстро придумал, не то, что эти двое. Танджиро улыбается и всерьез говорит, как будто знает что-то большее: - Может быть поконкретнее, Иноске, какую еду? Хашибира кивает, ведь ответ у него уже наготове. - Как у Мой Танзаки, она охрененно готовит - я б каждый день у нее ел. Зеницу готов пробить своим лбом стену храма - идиот даже не удосужился выучить имя Аой, а о таком просит напрямую Богов. Но ее в свою стаю тот, видимо, мысленно записал, несмотря на нагоняи, которые от нее каждый раз получает. Ей даже разрешалось мыть его маску без риска для целости рук, так что может быть это, и правда, было серьезное заявление. Уже уходя Зеницу оборачивается, останавливается и вспоминает, что у него есть еще одно желание, но оно кажется невыполнимым, и он не уверен, могут ли в этом Боги помочь. Ему бы очень хотелось, чтобы Кайгаку нашел в себе силы отпустить злобу, за которую так упрямо столько лет держится, стать чуть более похожим на его друзей и, наконец, начать жить счастливо - потому что голос его мог бы быть таким прекрасным, если бы не отравляющие его ноты ненависти и отчаяния. И это бы сделало все так проще для Агацумы, ведь он ему… даже вопреки тому, что тот уже сделал - и о чем Зеницу еще не знает; даже когда десятки молний прожигают насквозь - так и не подарив ему ни одного доброго слова за всю их короткую жизнь; был братом. Падая в бездну, Зеницу лишь устало думает о том, как жестока в своей вечной издевке над ним может быть жизнь. Он столько лет провел в мольбах ко всему пантеону Богов о семье, столько терпел, чтобы держаться за нее до последнего... И все было лишь для того, чтобы своими собственными руками отправить последнего ее члена прямиком в ад - и самому сразу же отправиться за ним следом. Как же смешно, что на это Небеса даровали ему, наконец, силы, с иронией отвечая на годы просьб и стенаний. Забавно, что только для этого дали ему достаточно смелости - когда уже почти ничего не осталось, что еще он мог потерять. А у него этого изначально было немного... Прав был всё-таки дедушка, надо было бояться своих желаний. Агацума закрывает глаза и обращается к Богам со своей самой последней, самой вежливой просьбой - может быть, хотя бы в оставшиеся секунды его жизни они прислушаются и выполнят ее без своих обычных насмешек... Зеницу из последних сил молит, чтобы Боги были добрее к желаниям его двух остающихся братьев.