The Calculus of Us

***

                     Общежитие факультета искусств пахло старой краской, пылью и отчаянием. Ван Исян, которого все звали Николас, ненавидел этот запах. Он ненавидел хаос, который он олицетворял. Его жизнь была выстроена, как чертеж — четкие линии, прямые углы, никаких лишних деталей. Его половина комнаты напоминала стерильную лабораторию: книги по архитектуре, аккуратно расставленные по алфавиту, безупречно заправленная кровать, одинокий кактус на подоконнике. Противоположная сторона комнаты принадлежала Шигета Харуа и была воплощением творческого апокалипсиса. Мольберты, разбросанные тюбики краски, скетчбуки, горы одежды, пахнущей скипидаром и чем-то сладким, как спелая груша. Харуа был ураганом в образе человека. Он врывался в комнату поздно ночью, напевая песни на японском, его смех был громким и заразительным, а взгляд всегда рассеянным, будто он видел мир сквозь особый фильтр. Они жили в состоянии холодной войны. — Ты снова передвинул мои тюбики, — заявлял Харуа, руки в белых разводах. — Они нарушали симметрию, — парировал Николас, не отрываясь от учебника по сопромату. — Симметрия — это скучно! Это смерть искусства! — Хаос — это отсутствие структуры. А без структуры все рушится. Их диалоги были дуэлью. Николас — холодный, точный, рациональный. Харуа — эмоциональный, порывистый, живущий по наитию. Он презирал его беспорядок. Он насмехался над его педантичностью. Но по ночам, когда Николас не мог уснуть, он украдкой наблюдал за ним. За тем, как Харуа в свете настольной лампы выводил на холсте какие-то безумные, прекрасные формы. Как он кусал губу, сосредоточившись, и как его тонкие, изящные пальцы держали кисть с грацией, которой Николас не мог не восхищаться. Он ненавидел эти моменты слабости. Все изменилось в ночь осеннего шторма. Ветер выл, как раненый зверь, дождь хлестал по стеклам, а в комнате погас свет. Николас, который как раз вычислял нагрузку на ферму, с раздражением швырнул карандаш. Харуа, сидевший у окна, вскрикнул от неожиданности. — Идеально, — проворчал Николас. — Теперь я отстану от графика. — О, бедняжка, вселенная решила помешать твоим великим планам, — язвительно отозвался он из темноты. Николас не видел его, но слышал его дыхание. Ближе, чем обычно. — У тебя есть свечи? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Где-то должны быть… Кажется, в нижнем ящике, под засохшими красками. Они на ощупь пробирались через его «творческий хаос». Их руки в темноте случайно соприкоснулись, и Николас отдернул свою, будто обжегшись. От Харуа пахло тем же — скипидаром, грушей и теперь еще страхом, сладким и пряным. Он нашел свечи. Две. Они зажгли их и сели на пол, спиной к его идеально заправленной кровати и его заваленному красками столу. Комната погрузилась в полусумрак, где тени плясали на стенах, стирая границы между порядком и хаосом. — Чего ты боишься, Ник? — неожиданно спросил Харуа. Его голос в темноте звучал иначе — тише, глубже. — Я не боюсь ничего. Кроме невыполненных дедлайнов. — Врешь. Ты боишься потерять контроль. Боишься всего, что нельзя рассчитать по формуле. Николас промолчал. Младший попал в цель. — А ты? — наконец спросил он. — Я боюсь стать предсказуемым. Как твой кактус. Стоять на одном месте и ждать, когда кто-то польет меня раз в неделю. Они сидели в тишине, слушая, как завывает ветер. Свечное пламя отражалось в его глазах, делая их бездонными. — Почему архитектура? — снова начал он. — Потому что это искусство, которое служит людям. Оно функционально. Оно имеет смысл. — А мои картины бессмысленны? — Они… не имеют четкой функции. Харуа рассмеялся. — Их функция — заставлять чувствовать. Разве это не важнее, чем просто укрывать от дождя? Николас посмотрел на него. При свете свечи его черты смягчились. Он видел острый разрез глаз, темные пряди волос, падающие на лоб, влажный блеск губ. — Иногда, — он сказал это так тихо, что почти утонуло в шуме дождя, — твои картины заставляют меня чувствовать то, чего я не могу объяснить. Харуа замер. — Например? — Беспокойство. Как будто я стою на краю чего-то высокого и боюсь упасть, но одновременно хочу прыгнуть. Он медленно поднялся на колени и подполз к нему. Расстояние между ними сократилось до сантиметров. Николас чувствовал исходящее от него тепло. — А ты хочешь прыгнуть, Николас? — прошептал он. Его рациональный мир дал трещину. Все его расчеты, графики, контроль — все это рухнуло под давлением одного этого вопроса, заданного в темноте шепотом. Он не ответил. Он действовал. Его рука сама потянулась к его щеке. Кожа под его пальцами была невероятно мягкой. Он видел, как его зрачки расширились, поглощая радужку. И затем он наклонился и прикоснулся губами к его губам. Первый поцелуй был нежным, почти робким. Это было столкновение двух вселенных. Его губы, привыкшие к сжатым линиям, были твердыми и требовательными. Его — мягкие, податливые, сладкие, как спелые фрукты. Харуа ответил ему с такой же осторожной страстью, его руки поднялись и вцепились в его свитер, притягивая ближе. Это было не похоже ни на что, что он знал. Это был хаос. Прекрасный, всепоглощающий хаос. Его разум, всегда такой ясный, теперь был заполнен только им — его запахом, его вкусом, звуком его прерывистого дыхания. Поцелуй стал глубже, увереннее. Его язык коснулся линии его губ, прося разрешения, и Харуа открылся ему со сдавленным стоном. Его пальцы впились в его волосы, сминая безупречную прическу. Он был архитектором, а Харуа — его самым безумным, самым желанным проектом. Они не доползли до кровати. Они остались на полу, на границе своих миров, на разбросанных скетчбуках и лекциях по архитектуре. Одежда мешала, и они срывали ее друг с друга — не спеша, но с яростной, нетерпеливой страстью, которую так долго подавляли. Николас, всегда такой сдержанный, теперь был дикарем. Его губы и зубы исследовали его шею, ключицы, гладкую кожу груди. Он вкушал его, как голодный, а Харуа откидывался назад, его тело извивалось в экстазе, его тихие, прерывистые стоны на японском были для Николса самой сладкой музыкой. — Николас… — его имя на его устах звучало как молитва. — Заткнись, — прошептал он в ответ, но в его голосе не было злости, только всепоглощающая потребность. — Просто… чувствуй. Он достал лубрикант, и его пальцы, привыкшие к точным расчетам, теперь с такой же точностью готовили его тело. Каждое прикосновение, каждое движение внутри заставляло Харуа вздрагивать и стонать громче, его ноги инстинктивно обвились вокруг его талии. Когда Николас вошел в него, мир для них обоих перевернулся. Для Харуа это было не вторжением, а наполнением, слиянием с тем самым контролем, который он так высмеивал. Для Николса это было падением в самый прекрасный хаос, который он только мог представить. Он двигался сначала медленно, выверенно, как будто выстраивая сложнейшую архитектурную форму, а затем его ритм стал быстрее, глубже, неудержимым. Они двигались вместе, их тела находили идеальную синхронность, вопреки всем их различиям. Николас смотрел в его глаза, в эти бездонные темные озера, и видел в них не насмешку, а полное доверие и такую же всепоглощающую страсть. Он был больше не архитектором. Он был стихией. Пик настиг их с силой урагана, бушевавшего за окном. Харуа закричал, его тело сжалось вокруг Николса в сладкой судороге. Николас, с глухим, хриплым рыком, который не был похож на него, последовал за ним, изливая в него все свое долгое, накопившееся желание. Они лежали на полу, тяжело дыша, их конечности сплетены. Свечи догорали, отбрасывая последние трепещущие тени. Николас чувствовал, как бьется сердце Харуа под его ладонью. Быстро, как у пойманной птицы. — Так вот каковы твои чертежи на ощупь, — прошептал Харуа, его голос был хриплым. — А твой хаос… — Николас притянул его ближе и поцеловал в макушку, — оказался единственной структурой, имеющей для меня смысл. Снаружи шторм начинал стихать. Но в их комнате, на развалинах старых баррикад, только начиналось новое строительство. И на этот раз — общее.                     

***