Amortentia: The Ghostly Elixir

Осень это ведь такое время, когда всё умирает.  А в нем тогда почему столько жизни? Даже вечно шумный Дворец волшебных наук Мухакгун, окутанный туманной дымкой влажного от дождя заката, затихает в преддверии спячки. А он и так всегда сонный Узкие улицы между ханок-корпусами, освещенные фонарями из рисовой бумаги, переплетаются чудными узорами и ведут к тренировочному стадиону для квиддича. Темно-серая каменная кладка дорожек все еще сырая и скользкая: на ней лежат, прибитые дождевой водой, опавшие кленовые листья всех осенних оттенков. Именно такой ярко-красный остроконечный листок ветер запутывает в длинных волосах Джонхана, промчавшегося мимо по воздуху с молниеносной скоростью. Джошуа провожает его глазами, и не надеясь успеть за виражами спортивной метлы, но цепляясь за яркое красное пятно в размазанной картинке смольно-черных локонов. Разве рядом с ним может быть тихо, даже если он сам совсем не громкий?  Джошуа кутается все глубже в свою темно-зеленую, обшитую мехом, парку, переступает с ноги на ногу, но не уходит с трибун. Еще не холодно, но уже совсем не жарко. Осень в Мухакгуне — это время, когда магия и природа сливаются, хотя их всегда учили, что это диаметрально противоположные друг другу понятия.  Что-то, созданное человеком, дело рук магии и само естество — в их мире существует три грани познания.  Джошуа наблюдает за игрой так сосредоточенно, что забывает даже моргать и глаза немного слезятся от холодного воздуха.  По дворам скользят призрачные огоньки, а легкие фонари мягко колышутся на ветру, создавая иллюзию танцующих духов. В воздухе слышен тихий шелест бумаги, перьев и свитков, шёпот заклинаний, которые ещё не успели рассеяться, и лёгкое журчание магических фонтанов внутренних двориков. До тех пор, пока кто-нибудь из игроков на поле громко не засмеется.  Джонхан, в очередной раз со свистом пролетая мимо, оборачивается и хитро улыбается, из-за чего чуть не врезается в защитника, словно из воздуха трансгрессирующего перед ним. Джошуа испуганно подскакивает со своего места, но Джонхану удается резко уйти влево от Сокмина и сделать оборот вокруг своей оси, чтобы чудом избежать столкновения.  Тонкие пальцы так сильно сжимают деревянную ручку метлы, чтобы удержать на ней хрупкое тело.  — Не хватало, чтобы он из-за тебя шею свернул. Тогда поверишь мне? — спрашивает недовольный голос прямо над ухом. Джошуа вздрагивает.  Сынкван подходит сзади так бесшумно, что даже своим мягким тоном умудряется испугать сосредоточенного совсем на другом коллегу. Расстегивает верхние пуговицы своей спортивной формы и выдыхает воздух из надутых раскрасневшихся щёк. Его только что сменили в дружеском матче преподавателей, хотя до конца тайма оставалось всего десять минут.  Джошуа цокает языком, пытаясь прикусить щеку изнутри, чтобы не улыбнуться от этого наблюдения:  — Он просто неаккуратный дурак.  Ему впору вот-вот взмахнуть элегантно запястьем и сказать “прекрати!”, игриво надувшись. Шею свернуть Джонхан может не только из-за Джошуа, а, если так подумать, вообще из-за чего угодно. Особенно когда так безрассудно летает между высокими столбами. Так что аргумент у Сынквана — так себе.  Джошуа уже просто привык за него всегда волноваться.  Он только сейчас замечает, что друг протягивает ему непонятно откуда взявшуюся чашку, в которую, чтобы не дать обжечься, вживлен-вплетен позолоченный резной подстаканник.   Сынкван окончил факультет Алого Феникса, у них даже на эмблеме оранжевая птица и чашка травяного отвара, что еще от него ожидать?  Осень — оптическая иллюзия. Как будто вообще всё вокруг них сейчас золотое. И даже если взглянуть близко-близко в глаза Джонхана, их темно-карий оттенок окрасится огоньками свечей и станет тоже золотисто-коричневым.  Или это искры в его глазах такими для Джошуа будут всегда Пока он делает глоток согревающего чая и со слабой улыбкой наблюдает за тем, как Джонхан подлетает к Хоши и кладет голову тому на плечо, Сынкван вдруг говорит:   — Джонхану идет осень, правда?  — Это из-за формы вашей команды? — пытается ёрничать Джошуа, но звучать не грустно-мечтательно не получается. Он вздыхает, обхватывает ледяными ладонями горячий стакан и делает еще глоток елового чая. Рассматривает как Джонхан прячет свою обиду и раздосадованность в плече Хоши, чтобы не показать всем остальным.  Счет на экране 7:5 не в их пользу.   Хмурый Джонхан — самое редкое и самое очаровательное явление из всех, что он встречал.  А он ведь магистр эмоциональной магии, он встречал много явлений.  И ни одно из них не сравнится с тем, как Джонхан разочарованно вздыхает, но уже через пару секунд с веселой улыбкой подлетает к сокомандникам. До них с Сынкваном доносятся нотки его звонкого голоса “Нам не важно, выиграем мы или нет, давайте просто повеселимся оставшиеся три минуты!”  — Правда, — улыбается Джошуа.  Он сдается.  — Сейчас шел сюда и почему-то об этом подумал, — голос Сынквана не так часто приносит успокоение, но сейчас именно этот случай, когда его мягкий тон разбавляет шелест листвы, бумаги и побеспокоенного мётлами воздуха. — У него такой спокойный характер.  Джошуа всегда слишком чутко ощущал струны природной души. И осенью ему как никогда легко было слиться с тонкостью почти исчезнувших духов.   А вот Джонхан всегда был чуть более настоящий чем он. Тоже вечно где-то летал, только уже не метафорически: постоянно зависать в составе преподавательской сборной по квиддичу не так-то просто, будучи одновременно магистром магии и преподавателем на полную ставку. Джошуа всегда нравилось наблюдать за тем, как он, весь растрепанный и запыхавшийся, бежит с тренировки на пару по древним ритуалам и письменам. Что во время их учебы в школе, что сейчас, когда он этот, свой любимый, предмет уже преподает.  Сил хватает и на то, чтобы иронично изогнуть бровь и кивнуть Сынквану на происходящее в их поле зрения:  — Он там дерется со своей же метлой. И Мингю кажется под раздачу попал. Ты уверен, что не говоришь о его спокойствии только по сравнению с собой? — Джошуа делает глоток и улыбается так, как будто этот мир во всех трех плоскостях ему уже давным-давно понятен. — Сынкван, то, что он молчит рядом с тобой, чтобы ты не рассказал ему по пунктам всё, в чем он сильно не прав, еще ничего не значит. Он тебя просто боится.  Уж чего точно боится Джонхан, так это конфликтов. А Сынкван — практически их живое воплощение.  — Нет, ну конечно смотря с чем сравнивать.., — смеется Сынкван добродушно, на Джошуа злиться он совсем не умеет, — и я в курсе, что вы постоянно друг друга задираете. Но я же не про этот ваш… странный флирт, — он задумывается, чтобы подобрать слова. — Просто иногда мне кажется, что он настолько мягкий, что специально пытается выставить шипы, причем так неуклюже и глупо… вот примерно как я сейчас пытаюсь объяснить это словами, — Сынкван кривит нос, но упрямо продолжает сдавать неуместный анализ, который пришел ему в голову. — Очевидно же, что они ему для защиты, а не для нападения. Понимаешь, о чем я? Единственный способ скрыть уязвимость и показать что на самом деле чувствуешь. Ну, в привычной для него манере. Боже, скажи, что ты понимаешь, а то я чувствую себя как в плохом сериале.  Джошуа никогда не привыкнет к этой манере Сынквана вот так вот заставать людей врасплох серьезными темами. Да, он может говорить о Джонхане часами… с самим собой. А сейчас щеки загораются предательским блеском от того, что Сынкван раз за разом заставляет выносить этот разговор из собственной головы.  И пусть Джонхан для него — квинтэссенция слова “нежность”, все возможные вариации ее воплощения, — он все же думал, что дело больше в нем, чем в самом Джонхане. Может, это с ним что-то не так, если чужие постоянные подкалывающие нападки заставляют его хотеть только рассыпать самые ласковые поцелуи по холодной коже всего лица? А бывает такой мазохизм, в виде желания, чтобы тебя распяло от нежности?   Загнать Джонхана в угол, чтобы испугать, но после только прижать к себе и закрыть глаза — единственное, о чем Джошуа может сейчас мечтать.  — Ты опять начинаешь, — отмахивается он от друга.  Он сам был бы согласен быть теми самыми защитными шипами Джонхана, если бы имел хоть какие-то острые грани Сынкван понимает, что никакого более четко сформулированного и развернутого ответа он сейчас не дождется и улыбается очевидному смущению.  У него бы поболело сердце за патовую влюбленность друга, если бы так не болела голова от его глупости.  — Завтра вечеринка в честь Хэллоуина, помнишь? — спрашивая это, он притопывает ногой и шикает куда-то в сторону, чтобы шугануть подслушивающего их сердечные сплетни духа-токкэби, тут же с визгом нырнувшего под трибуну. — Драконы почтят нас присутствием?  Ну конечно. “Фениксы” – самый тусовочный факультет, именно они ответственны за организацию всех вечеринок. Джошуа вообще уверен, что птица на их гербе такая взъерошенная и с чашкой горячего отвара не потому, что много училась, а от похмелья.  Он может быть тоже хотел бы там быть: быть веселым, шумным, разыгрывать пьесы, распускать слухи и танцевать допоздна. Но камень духа ветра решил отдать тогда, больше десяти лет назад, еще совсем не знающего корейский и не привыкшего к новому имени маленького Хон Джису на факультет Голубого Дракона. Его встретил холодный поток ветра на входе в главный зал Мухакгуна, а это значит, что артефакт основателя решил: его удел амбиции и интуиция.  В тот момент одиннадцатилетний Джошуа расстроился из-за того, что никакой он не тигр и не феникс, и, нахмурив губы, плюхнулся на лавочку рядом с длинноволосым мальчишкой, которого за несколько человек до него тоже определили в Драконы.  — Интуиция? — растерянно и задумчиво произнес он почти про себя. Именно в тот момент когда пацан рядом с ним удивленно чесал затылок: — Амбиции?!  Возвращаясь из воспоминаний о первой встречи со своим растрепанным проклятием обратно на стадион, Джису кивает. Его удел сегодня — немногословность, все мысли собираются как холодным ураганом и закручиваются вокруг одного лишь эпицентра. Как в самый первый день в этой школе, которая стала теперь его домом, прохладный ветер говорил о связывающей их с Джонханом судьбе.  — Кем будешь?  Джису от Сынквана отмахивается: — Не совсем понимаю зачем нам Хэллоуин, если мы и так знаем, что духи и призраки существуют и каждый день ходим в мантиях?  Маглы одеваются ими, а им что, косплеить маглов?  — Прикольно было бы одеться Гарри Поттером, да? — хихикает Сынкван, уловив ход его мысли.  — Вону, кстати, был в командировке в Хогвартсе на прошлой неделе, ты в курсе? Говорит, Шотландия ему понравилась, а вот сам замок что-то не очень. Говорит, архитектура сюжетно не доработана. Надо же, подумал тогда Джошуа, узнав об этой поездке, кого-то с факультета Черной Черепахи отправили так далеко. А что если бы за записями из архива Хогвартса послали Хансоля? Не факт что он бы вернулся хотя бы через год, даже трансгрессировать у него получалось удивительно медленно.  — Погадай мне на кофейной гуще, — шутит Джошуа с каменным лицом. — Пусть она выберет мне костюм.  Сынкван ведь преподает Прорицания. И в основном, к нему приходят школьницы, спрашивать, что означал Мин Юнги на единороге в их снах. А так можно заняться и чем-то чуть более полезным.  Было бы легче, если бы айдольский мир так тесно не пересекался с волшебным. Но есть и плюсы. Зато индустрия зельеварения и косметологии процветает как никогда, Мингю знал как выбрать золотую жилу еще на третьем курсе. Впрочем, а кто с факультета Белого тигра не знал о том, как удвоить любую выгоду?  — Я бы сказал, какой тебе выбрать костюм, но это будет грубовато, — Сынкван манерно причмокивает губами, — и пошловато возможно. Да и на тебя без слез не взглянешь, не хочу еще и издеваться сверху.  Что он хочет ему предложить, костюм долгожданного признания?  — Ну спасибо, — Джису закатывает глаза. — Всё со мной нормально.  С ним и правда всё хорошо. Он просто уже привык с этой невыплеснутой нежностью жить.  Сынкван прослеживает движение его взгляда, который снова цепляется за красный листок в ужасно спутанных волосах.  — Нет, серьезно. Почему ты просто не скажешь ему? Сколько вы еще будете друг друга мучить?  Джошуа усмехается. Он так влюблен, что скрывать это давно нет никакого смысла. Тем более, от лучших друзей. Какая уже, к черту, разница?  — Сынкван, — Джошуа пытается осечь перешедшего черту собеседника, но тот снова его перебивает.   — Эх, жаль, ты худший зельевар во всей школе, — о да, Джошуа все любят напоминать, что ему никогда, ни при каких обстоятельствах, ни в коем случае нельзя прикасаться к зельеварению. Если бы Мингю мог, запросил бы для него запретительный ордер на приближение к своему кабинету, чтобы, если Джошуа оказывался бы в ста метрах от любых зелий, начинала визжать мандрагорная сирена. —  Так бы мог приготовить амортенцию, и дело в шляпе.  Сынкван шутит, но у Джошуа в глазах загорается вдруг хитрый огонь.   — Амортенцию?  — Ну, приворотное зелье. Эй, я пошутил! — Сынкван пугается посмотревшего на него друга. — Ты же не умеешь готовить зелья. Совсем не умеешь, помнишь?  — Помню, — заговорщически улыбается Джошуа. — И вообще это незаконно. Ты что задумал? Ты же не…  Резко замолчать Сынквана заставляет Джонхан, который перепрыгивает через один ряд кресел на трибунах, цепляясь за них мантией и чуть не падая в процессе своего изящного пируэта. Еле удержав (за счет Джошуа) равновесие, он оказывается рядом с ними, выхватывает без разрешения из рук Джошуа травяной взвар и делает несколько глотков, чтобы успокоить першение в простывшем горле. Закашливается, как обычно делает это на холоде.   Джису и Сынкван переглядываются. Они даже не заметили, как закончилась игра.  — Ты летаешь на метле, но путаешься в собственных ногах, это нормально? — изгибает бровь Сынкнван, недовольно наблюдая за тем как Джонхан допивает приготовленный им для Джошуа чай. Джонхан искренне удивленно вылупляется в его сторону:  — А как это вообще связано?  Джошуа их почти не слушает. Потянувшись, он аккуратно выпутывает из волос Джонхана красный лист, оставляя те еще более взлохмаченными. — Ну кто вообще играет в квиддич с распущенными волосами, — бурчит он про себя, пока продолжающие препираться Сынкван с Джонханом его даже не слышат.  Он мог бы шепнуть одно заклинание, чтобы расчесать чужие волосы, но использует собственные пальцы, чтобы аккуратно их разделить, распутать от колтунов, а после пригладить. Сила притяжения, которой невозможно сопротивляться, велит ему податься вперед и уткнуться в них носом, прижаться губами к холодному виску, прошептать на ухо что-то согревающее лучше любого чая. Но он молчит и не шевелится больше, а Джонхан ничем не помогает разыгравшемуся воображению, укладывая голову ему на плечо, прикрывая глаза и шепча “я устал”.  *** Теплое освещение тысячи свечей кабинета Иллюзорных чар и эмоциональной магии никогда еще не вписывались так красиво в окружающий пейзаж за большими окнами.  В этом году самая красивая осень.  Это уже несколько лет как кабинет Джошуа, но он все еще не может привыкнуть к тому, что он здесь больше не ученик, а серьезный профессор.  Ему эмоций и их оттенков нужно знать в несколько раз больше, чем его подросткам-ученикам, и как постоянно в себе этот навык поддерживать? Может, поэтому он и влюбился в Джонхана?  Последний раз взглянув в обрамленное тяжелым музейным багетом зеркало, он мягко закрывает за собой дверь и по коридору идет в сторону Большого Зала.  Вся школа утопает в мягких оттенках оранжевого и золотого: листья клёнов и гинкго кружатся по коридорам и заигрывают со свечением последних солнечных лучей. Даже несмотря на освещение, осенью всё кажется хмурым. Звери в волшебных лесах Чеджудо уже заторможенные и вялые, но все еще не заснувшие долгим сном. В воздухе разносится запах горелой листвы и пряностей с кухни. Каждый уголок Мухакгуна словно тяжело дышит: старые стены обнимают прохладу, а тёплый свет тыкв и свечей делает пространство живым и уютным. Джошуа только кивать во все стороны успевает, когда ему с улыбкой кланяются портреты, чокаются в его честь дамы с большой картины, просвистывают мимо с энтузиазмом суетящиеся токкэби.  Хэллоуин — любимый праздник местных духов.  В Корее его называют Хондын-че — “Фестивалем блуждающих огней”  Чем ближе к Залу, тем сильнее ощущается аромат восточных специй, тыквенного сидра и имбирного лимонада. На закате Школа погружается в фиолетово-оранжевые оттенки: свет магических огоньков танцует на стенах, отбрасывая причудливые тени на бронзовые стены. Скрытая в недрах острова Чеджу магическим туманом и мерцающими облаками школа Мухакгун расположена неподалеку от вулкана Халласан: среди почти бесконечных чайных плантаций и старинных обугленных полей. Магия здесь существует бок о бок с природой, а значит, напрямую от нее зависит. Под школой – сеть лавовых пещер-коридоров, имеющих свой характер и нрав.  Широкий школьный зал открывает перед Джошуа свои тяжелые двери с приветственным и величественным хрустом. Заходя внутрь, Джошуа невольно ищет глазами только одну фигуру. А когда находит, глупо улыбается.  Джонхан в длинном темно-зеленом плаще, с вплетенными в волосами резными изящными украшениями, со специальными накладками на уши, делающими их острыми. К его талии привязан кожаный пояс, на котором висит колчан со стрелами.  — Ммм, так ты решил составить компанию домашним эльфам сегодня на кухне? — лукаво спрашивает Джошуа, подходя сзади и наклоняясь так, чтобы почувствовать хвойный запах шампуня и раздуть своим дыханием смольные локоны. — Предупреди меня, что ты готовил, чтобы я это не ел.  — Эй! — Джонхан возмущается своим звонким голосом, разворачивается и хмурит брови. — Ты слепой? Ты что не видишь, что я другой эльф? А ты тогда кто? Бэтмен? Мартиша Адамс? — он наигранно закрывает ладонью рот, будто до чего-то додумывается. — Мэрилин Мэнсон?  — Я вообще-то граф Дракула, — Джошуа закатывает глаза так высоко, что видит украшенные оранжевыми шарами высоченные потолки. — Добби не знаком с классикой, да? В следующий раз предупреждай, что ты пародия на Леголаса, а то я уже хотел предложить тебе свой носок.  При одном только взгляде в подведенные зелеными стрелками живые глаза Джонхана, Джошуа так красиво, что он пытается хоть как-то защитить трепещущее сердце.  Их прерывает голос друга, вот-вот готовый сорваться на критику и недовольство. Но Сынкван сдерживает раздражительные нотки как может и уже за это Джошуа хочется пообещать ему рукотворный памятник из медовых пряников. Они подходят вместе с Джуном, который тут же отвлекает его доморощенного Леголаса какими-то астрономическими новостями. Сынкван же, поправляя на голове шляпу Робина Гуда, протягивает Джису свой бокал:  — Пробовал этот лимонад?  Джошуа вглядывается в прозрачную мерцающую жидкость. И, не раздумывая, делает глоток.  — Ммм… Я чувствую нотки мандаринов с Чеджу и юдзу. Цветочный мёд и… лаванда? Ух ты, кто додумался до этого сочетания? Это волшебно.  — Буквально! — вскрикивает Сынкван. — В смысле, в нем вообще нет магии, представляешь? Но вкуснее я ничего не пробовал. Маглы, оказывается, тоже кое на что способны, — подмигивает он и забирает стакан обратно, чтобы Джошуа не выпил весь его лимонад. — Что собираетесь делать потом? Ученики вот-вот разойдутся по спальням.  — Вообще-то я хотел поставить кое-какой эксперимент, — говорит медленно Джошуа, все еще рассматривая мерцание в чужом золотистом бокале. Он не видит, но чувствует, как настороженно навостряет свои острые эльфийские уши Джонхан, уже повернувшийся обратно к ним.  — Эксперимент? — Сынкван недоверчиво изгибает бровь. — Мм, мне надоело, что я совсем ничего не понимаю в зельях, и я уговорил Мингю пустить меня в свой кабинет. Сделал тут кое-что и теперь хочу проверить результат, — Джошуа достает из кармана флакон из светло-розового стекла, по форме похожий на застывшую в падении каплю дождя. На его стенках высечены черной нитью изящные цветочные узоры, а внутри слабо переливается жидкость с таким же розово-перламутровым отливом. Тонкое горлышко перевязано лентой из черного шелка.  Джонхан по-мультяшному роняет голову на свое плечо. Спрашивает заинтересованно и настороженно одновременно: — И что это?  — «Отвар влюблённого сердца», — заявляет гордо Джису, поднимая выше руку с флаконом.  — Амортенция?! — Сынкван давится лунным пряником, который хотел откусить.  — Приворотное зелье?! — Джонхан возвращает голову назад так быстро, что вскрикивает от того, как хрустит его шея. Теперь в его глазах пляшет настоящий испуг.  — Именно! — Джошуа еще и свободной рукой указывает на зелье для наглядности. — И представляете? На этот раз, у меня получилось! Даже без помощи Мингю. Не такой уж и пропащий я зельевар.  Да нет, вообще-то. Все знают: абсолютно пропащий. Во время учебы в Мухакгуне он несколько раз чуть не сжег весь класс, заставил преподавателя не спать трое суток, вырастил зимний сад на месте куда упала капля приготовленного им раствора, вызвал несколько странных тварей из других стран, которых вызывать не планировал ни он, ни зона таможенного ветеринарного контроля у маглов. Да чего только не было в его попытках обуздать зельеварение. Все были уверены, что он давно эту затею бросил, поняв, что эмоции слишком сильно влияют на отвар, который пытаешься создать. В этом деле были нужны лишь четкое следование инструкциям и мастерство, коих было предостаточно у Мингю, но он...  Улыбаясь и наслаждаясь раскрытыми ртам друзей, Джошуа убирает пузырёк в карман вампирского плаща.  — Оно не сильное, просто посмеемся один день над эффектом, уверен, кто-нибудь согласится со мной поэкспериментировать. Многие, в отличие от вас, — Джошуа капризно морщит лоб, — будут рады моим успехам.   — То есть, тот кто его выпьет, влюбится в тебя? — Джонхан сам не узнает свой осипший голос и злится еще больше, когда Джису самодовольно кивает. Он сжимает небольшие кулаки. — Ты что, думаешь, что у тебя есть шанс только с зельем? Настолько отчаялся? — ворчит, начиная бегать глазами по залу, чтобы скрыть свою паническую реакцию и заколотившееся сердце.  Он всегда обидно шутит, когда боится. Выпускает те самые иголки, о которых говорил Сынкван. Которые превращаются в мягкий подшерсток, как у котенка, под поглаживанием правильных пальцев. Джошуа, игнорируя ядовитый укол, улыбается.  — Поможешь же мне?  — Я?! — на секунду Джонхан теряется, а после переводит взгляд больших круглых глаз на руку Джошуа, удерживающего резной флакон в кармане. — Ты… имеешь в виду…чтобы я его… — Ну да! — Джошуа так откровенно веселится, что это было бы очевидно любому, кто взглянул бы сейчас на них со стороны. — Поможешь же уговорить это кого-нибудь выпить? Надо выбрать человека, только такого, чтобы я был не против, чтобы он в меня влюбился. А таких, знаешь, — он взмахивает довольно сильно отросшими волосами, — немного. Что? — наслаждаясь полной растерянностью Джонхана, он хмурится. — Разве мы не друзья? Неужели ты мне не поможешь?  — Я… — Джонхан совсем сбивается с толку и действительно становится тихим как осень, — хорошо…  * Когда заканчивается основная часть празднования и пробивает час отхода ко сну для студентов, Большой зал заполняется куда более ярким светом и громкой музыкой. Джонхан нервно теребит рукава своего эльфийского плаща у стола с угощениями, когда Джошуа находит его среди толпы.  — Ну что? Как думаешь, к кому первому подойти?  Джонхан бледнеет еще на пару тонов. Как будто бы до этого у него еще была надежда на то, что всё это — дурацкая шутка, и Джису передумает, откажется от этой идиотской затеи. Зачем ему вообще чтобы в него кто-то влюблялся?! Без этого разве не живется спокойнее?  Одного Джонхана ему мало?   — Что-то не так? — уточняет Джошуа, отмечая его беспокойство. — Надо же его наконец-то проверить, чтобы я мог собой гордиться.  — Н-на ком? — Джонхан смотрит исподлобья, понимая, что толку от него сейчас, как от друга, слишком уж мало.  Но Джису придумывает всё сам.  — Допустим, сначала на Вону, — хватая за холодную от ужаса руку, он тащит Джонхана в сторону одного из длинных столов.  — Вону? Зачем тебе Вону? Ты вообще представляешь, что будет, если Вону в тебя влюбится? Эй, стой, подожди, Джису! — Джонхан цепляется за него и тормозит ногами по полу, но его все равно тащат за собой как тряпичную куклу.  Профессор истории магии встречает их спокойной и дружелюбной улыбкой. Он даже за столом на вечеринке сидит как в библиотеке. Джошуа был уверен, что Вону пришел сегодня в костюме себя самого, но оказывается это был основателя Мухакгуна: те же мантия, задротские очки и зачесанные назад волосы.  — Ух ты, это очень красиво выглядит, — спокойно говорит Вону, рассматривая резной флакон с эликсиром, когда Джошуа выкладывает ему всё как есть. — Я очень рад тому, что ты совершенствуешься и исследуешь новые грани себя. Конечно, если нужна моя помощь в прогрессе науки… — он с полуулыбкой бросает взгляд на Джонхана, а потом на зелье, — тем более, это же всего на один день? Мне кажется, будет весело, расскажешь потом как я за тобой бегал с влюбленными глазами. Только не моим студентам, мне все еще дорога репутация.  Когда Джошуа уже вытаскивает перламутровую пробку и наливает немного переливающейся жидкости в пустой стеклянный бокал, а Вону с интересом рассматривает как появляются и исчезают в ней небольшие звездочки и готовится сделать глоток, они оба подскакивают от громкого звука:  — А знаете как я научился! — вскрикивает Джонхан и тыкает своей белой палочкой прямо в сторону профессора истории.  Прозрачный бокал моментально исчезает из рук Вону, оставляя только пальцы в глупой, обвивающей воздух, форме.  — Магия пространственной деформации, видели! Что? — нервно уставляется он на удивленных друзей. — Ты же сам сказал, рад прогрессу науки там и вот это всё. Видишь, как я научился! Спасибо, что поучаствовал в эксперименте! Теперь можешь порадоваться, какой я крутой! Ты настоящий друг, спасибо!   Джошуа вздыхает.   Джонхан похож на осень: такую же строптивую и переменчивую. Увядающую и хронически-усталую, но вечно с чем-то сражающуюся.  *** — Чего ты смотришь на мою палочку? Красивая, да? — тараторит Джонхан, когда Джошуа почти за шкирку оттаскивает его от недоверяющего им после таких выкрутасов Вону.  Он зажмуривается, когда Джошуа возвращает их к большому столу, и каким-то образом нависает сверху, хотя они одного роста. Однако вместо того, чтобы кричать, он ведет пальцами по руке Джонхана вниз до тех пор, пока не коснется запястья и крепко-крепко сжимающих палочку пальцев.  — Белый тис, тот, что растет только на склонах вулкана Халласан. Внутри волос лунного оленя, я помню, — Джошуа рассматривает новую: молочно-белую, закрученную словно вихрем тонкую палочку в их красивых руках. — Никак не было повода сказать, что она тебе очень идет.  — Куда идет? — фыркает Джонхан, пытаясь вырваться, но понимая, что деваться ему некуда. — Палочка для колдовства, это же не цацки на твоей мантии, чего ей мне идти.  Джошуа делает всё это не просто так. Он знает: палочка Джонхана не терпит грубости. Она послушала бы и стала принадлежать только тому, кто говорит мягко и тихо, такой как она от хозяина нужны ум и интуиция. Магия выходит из неё как дыхание — бесшумно, но попадая прямиком в цель. Когда Джонхан ею взмахивает, в воздухе остаётся белый след от заклинания, похожий на дым от свечи.  И Джошуа знает еще кое-что: в моменты сильных эмоций хозяина она чуть светится серебром у основания, как будто реагирует на его учащённый пульс. И сейчас именно это свечение ему и удается разглядеть, прижавшись к Джонхану как можно ближе.  Это Джошуа профессор эмоциональной магии, но самая эмоциональная магия тут — у Джонхана.  Увидев то, что хотел, Джису отступает и снова оглядывается по сторонам.  — О, смотри, Минхао. Он что, баба яга?  Джонхан заикается, пытаясь отряхнуть мантию и убрать палочку в задний карман после бессовестного нападения.  — Ты еще не успокоился? Как ты не поймешь, что напоить твоим любовным зельем кого-то, это наказание! — слова вырываются сами собой, еще до того, как он успевает пропустить их через фильтр.  — Вот и возьмем того, кого ты не жалуешь, как тебе идея? — Джошуа неаккуратно хватает его за рукав и тащит в сторону стоящей у окна вытянутой фигуры. — Раз ты считаешь, что худшее, что может случиться с человеком, это влюбленность в меня, — выплевывает он уже по пути.  А Джонхан чувствует что рука на его запястье сжимается с силой, подпитанной обидой и раздражением.   Профессор этикета и дипломатии магических миров встречает их смешком непонятного происхождения.  — Ты баба яга? — сходу спрашивает Джонхан.  — Я лесной дух! — шипит Минхао сквозь зубы. — И если он будет тут, я с тобой говорить не буду, — сообщает он ультимативно Джошуа, кивая в сторону его друга.  — Да какой же ты тогда диплома… ладно-ладно, — увидев взгляд Джошуа, Джонхан поворачивается на пятках своих лесных сапог, — пойду пока вино найду, вдруг осталось. Кажется, мне надо выпить.  — Я это залпом в себя волью, если ты мне расскажешь какой факультет закончил Джонхан, — говорит после просьбы Джошуа Минхао, пальцем с большим перстнем указывая на флакон в чужих руках. — Мне нужно для документов на грант по исследованию рун, которые нашли в Иране, а я второй день не могу у него выпытать.  Варианта всего четыре. Черная черепаха, Алый феникс, Белый тигр и Голубой дракон.  Джошуа сначала удивляется, но быстро складывает в голове дважды два. Минхао и Джун приехали в Мухакгун из Китая совсем недавно и не учились с ними, откуда им знать.  — А он что, не говорил? — удивляется он.  Минхао жалобно вздыхает.  — Да он каждый час говорит разное! Несколько раз даже новые придумывал.  Вчера вечером Джонхан очень убедительно ему втирал, что закончил факультет пурпурной коровы. И что тот просто расформировали до приезда Минхао с Джуном в Корею из-за концентрации слишком пиздатых магов на квадратный метр.  Джошуа невольно хихикает, представляя, какие еще факультеты Джонхан выдумывал перед сном.  — Так а ты как думаешь? — спрашивает он. Ответ кажется ему таким логичным.  Но, судя по всему, Минхао другого мнения.  — Факультета надутого петуха же у вас не было?  Джису хрюкает, пытаясь спрятать смешок. Но одергивает себя, откашливается и говорит совсем серьезно:  — Мне казалось, очевидно, что он из Драконов, но я наверное просто к этому уже привык. Мы учились вместе.  — Благослови тебя квисин, — выдыхает Минхао с не наигранным облегчением и отправляет молящийся жест в потолок. — Давай сюда твой отвар, но боюсь, я и так тебя уже люблю.  Он уже хочет сделать глоток прям из флакона, но вскрикивает, когда сразу несколько прозрачных токкэби закручиваются вихрем вокруг него. Молочно-белые потоки воздуха сковывают его запястье и тянут за собой, не слушая никаких возмущений и сопротивлений. Джошуа только успевает на лету поймать чуть не разбившийся сосуд, над дизайном которого работал намного дольше, чем над самим зельем.  Когда Минхао с недовольными ругательствами скрывается за дверьми Большого зала, Джошуа находит Джонхана возле стены неподалеку, даже как будто стыдливо прячущего глаза.  — Это ты сделал, да?  — Духи сказали, что даже им стало душно. Вот я им и сказал пойти проветрить Минхао на общий балкон, а что, он разве не успел выпить твою эту гадость?  Джошуа закусывает нижнюю губу.  Джонхан прекрасно знает, что не успел.  *** Зельеварение в современной Корее — смесь алхимии и ухода за кожей. Половину классных часов ученики Мингю варят сужающие поры крема и отвары против акне на основе женьшеня и волшебных трав. Его фотография буквально красуется на каждом углу Кореи на баннерах магазинов Innisfree и Laneige. Маглы думают, что это всё благодаря его красоте, но всем в Мухакгуне известно, что это вопрошаемая плата за то, что Мингю поставляет им самых талантливых работников в лаборатории.  — Я так рад, что у тебя получилось, — мурлычит Мингю и протягивает ладонь к щеке Джошуа, но не касается. — Готов быть подопытным, милый, — он даже переигрывает: подмигивает настолько отвратительно, что невольно кривится даже сам Джису.  Но Джонхан этого не замечает, пока у него чуть пар из ушей не идет. Когда Мингю подносит к своим губам бокал с приготовленным Джошуа зельем, он злобно шепчет себе под нос какое-то заклинание и щелкает пальцами под эльфийским плащом.  — Фу, что это?! — Мингю кривит лицо и зажимает нос, тут же отпрянув от бокала. — Приворотное зелье не должно пахнуть тухлыми носками, хён! — он всучивает бокал обратно Джошуа и качает головой. — Прости, милый, это бы никто не выпил. Пожалуй, тебе все-таки нужно еще немного потренироваться.  Джошуа остается с бокалом в руке в полном недоумении. Наклоняется, чтобы понюхать его, и выражение его лица становится еще расстроеннее.  — Ничего не понимаю, я же вкус и запах дольше всего выбирал… тут нотки кипариса и хвои и… — Может, у него ковид? — предполагает как бы между делом Джонхан и сам тянется к бокалу. — Давай может я…  Но Джошуа резко одергивает флакон и закрывает его надежной пробкой.  — Ну ничего, у нас еще много вариантов.  *** — Эй, маомао, — Джонхан довольно нагло окликивает местного травника, чтобы обратить на себя его внимание.  — У тебя еще есть время смотреть аниме? — удивляется Сокмин, тут же поворачиваясь.  На его голове пиратская шляпа, а на плече – покрашенная в несколько цветов ворона, потому что ни один попугай на такое не согласился. Один глаз закрыт настоящей пиратской повязкой. Всё это в совокупности дает задуматься о том, что пиратское амплуа ему действительно к лицу.  — Мне Джошуа показал, — отмахивается Джонхан. — Кстати, о Джошуа, ну раз уж к слову пришлось, не мог бы ты оказать ему одну услугу…  Джису подходит в тот момент, когда Сокмин залпом пьет всученный ему отвар. Улыбается и с замиранием ждет результата. Только вот Сокмин, прикончив зелье, спрашивает удивленно:  — Ого, ты специально сделал его на вкус как кровавая мэри? А как сделать так, чтобы зелье казалось алкогольным? Научите? Причем алкоголя там кажется нехило... — он покачивается в сторону и хватается за стол. Единственный видимый глаз чутка скашивается.  Джонхан сжимает от злости кулаки.  — Кто тебя просил об этом говорить, — шипит он сквозь зубы.  План был очень простой. Подменить зЕлЬЕ Джошуа на кровавую мэри с двойной порцией водки. Сокмин и трезвый-то любвеобильный, а так он точно не отличит действие коктейля от амортенции. Признается Джошуа в любви пару раз за вечер, так уж и быть, и на этом все эти дурацкие эксперименты закончатся раз и навсегда.  — Что? — удивляется Джошуа. — Какая кровавая мэри? Нет, так точно не должно быть… Джонхан!  *** — Ты от меня не отделаешься, пока кто-нибудь не попробует это выпить… Это уже спортивный интерес, — Джошуа злится все больше и больше, но Джонхан с вызовом смотрит не на него, а на имбирную печеньку в своих руках, сублимируя своё раздражение на решительность с ней расправиться. — А что если докопаться до Хансоля?  До кого он докопаться собрался? Да их преподавателя по магическим существам любая зверушка, нечаянно забредшая в Школу, будет интересовать больше чем все живые люди вместе взятые. Сынкван раз пятьсот на таро проверял.  — Во-первых, где ты его видишь? — этой печенькой Джонхан обрисовывает весь большой зал. — Свитком зороастрийцев клянусь, что он уже спит у себя в комнате. А во-вторых, какой в этом смысл? По Хансолю разве поймешь, влюбился он в тебя или нет?  — Тоже верно, — Джошуа сжимает пухлые губы до тонкой полоски. — Может, он и так в меня уже давно влюблен, — он томно и устало вздыхает. — А что насчет Чана?  — А как ты его узнаешь? — Джонхан, довольный, что ему удалось логикой отбить вторую кандидатуру подряд, победно откусывает несчастное печенье. — Может, ты уже к нему подкатывал. Ты уже всех домовых эльфов умолял выпить твою отраву?  Ли Чан преподает трансфигурацию, поэтому может находиться сейчас в любом обличии даже без костюма. Джошуа хмурится и задумывается, пока вдруг не замечает что-то вдалеке:  — О! — Что? Эй! Джонхан закатывает глаза, и ломает печеньку в кулаке, когда друг, заприметив какую-то цель, быстро направляется к ней. Пытаясь дожевать на ходу, он бросается следом.  — Сам подумай! Ты влюбишься в мужика! — кричит он, опираясь на плечо Джошуа и вставая на цыпочки, чтобы через него увидеть недоуменное лицо Сынчоля, когда догоняет его и его новую цель.   Получается настолько громко, что разговоры вокруг них на несколько секунд затихают.  — Но это же всего на один день… — проговаривает неловко Сынчоль, когда волшебники поблизости наконец возвращаются к своим делам.  — Тебя как будто бы это разочаровывает, — Джонхан строит настолько злобное лицо, что Джошуа фыркает, когда поворачивает к нему голову и видит это выражение слишком уж близко, настолько, что можно пересчитать длинные реснички по одной. — А препод по защите от темных искусств вообще может быть пидо… — Джонхан!  Джошуа не удерживается от того, чтобы боднуть его, склоняя голову на бок, потому что извернуться для подзатыльника в их положении оказывается слишком сложно. А пока Джонхан ойкает и потирает ушибленный лоб, внимательнее вглядывается в костюм коллеги.  — А ты не слишком буквально понял Защиту от темных искусств? Ты что, в костюме члена Ку-клукс-клана?  Все еще потирающий обиженное место Джонхан взвизгивает от смеха, чуть не падая обратно Джошуа на плечо.  — Я привидение!!! Просто капюшон так колом встал! — вскрикивает Сынчоль, принимаясь отрицающе размахивать руками. Он успокаивается только когда убеждается, что эту шутку никто рядом с ними не слышал. — Прости, Джису, ты очень симпатичный, не то чтобы я когда-то это отрицал… но мне правда не позволяет имидж. — Имидж? — Джошуа изгибает бровь. — Да ты же зассал тени на стене из школьного спектакля на прошлой неделе.  — Вот именно, — пожимает плечами Сынчоль, — и теперь мне пришлось покупать себе метлу от Мерседеса и кружить на ней вокруг школы. Ну, чтобы все поняли, что я крутой. Представляешь, на что мне придется пойти, если все увидят как я за тобой с признаниями бегаю?  *** — Эй, красавчик, — зовет Джошуа, похабно опираясь на столешницу, укрытую скатертью в виде паутины. Он поднимает бокал в своих изящных пальцах и подмигивает куда-то в сторону. Выглядит при этом точь-в-точь как парень на вечеринке, которая подходит к концу, а он уже почти отчаялся кого-нибудь на ней склеить. То есть, так, как ему совсем не идет.  Жалкое зрелище.  Джонхан с каменным лицом, якобы нечаянно, пока тянется за яблоком с вырезанной зловещей рожицей, подрезает его опорную руку. Джошуа еле удерживает равновесие, чтобы не упасть. Его рука скользит по скатерти и по ту сторону слышится звон пары бокалов. Но не успевает он даже возмутиться, как Хоши, с которым он и здоровался, уже проскальзывает по полу по направлению к ним и начинает умело играть бровями:  — Детка, — говорит он, кивая на уже походу всем тут известный бутылёк, — мне и пить это не надо, я уже тебя хочу.  Джонхан за спиной Джошуа изображает самый искренний фейспалм из возможных. — Я буду твоей Беллой, если попросишь.   — Я не Эдвард Каллен! — возмущается Джошуа, поправляя съехавшие клыки. — А почему тогда ты так блестишь?  — Это глиттер. Неважно! — Джошуа бесится и мотает головой. — Сейчас не об этом.  У Хоши причесон Элвиса Пресли, но это мало чем отличается от его обычной укладки, потому что работа преподавателем полета на мётлах способствует только стоящим колом, словно сумасшедшего профессора ударили током и залачили получившийся результат, волосам.  Несмотря на его казалось бы подстать ветренной погоде характер, если ему что-то взбредет в голову, помешать будет уже очень сложно, и об этом наслышана вся Школа. Даже духи ему уступили, когда он закатил истерику, что может быть только на факультете тигра.  Джонхан сжимает зубы до скрежета и панически оглядывается по сторонам, не понимая, что еще может придумать.  Пока время идет.  — С ума сошел, хочешь в это недоразумение влюбиться? Да я врагу этого не пожелаю, — говорит он вдруг, примеряя на себя самое сучье выражение лица (спасибо примеру Сынквана, вечно маячущему перед глазами) и голос из возможных, когда Джошуа и Хоши уже заканчивают капать злосчастное зелье в напиток. Это выглядит нелепо, но вряд ли Джису это замечает, когда забывает про эксперимент и оторопевше поворачивается к нему. Даже видя этот взгляд больших щенячьих глаз, Джонхан отступать не собирается. Игнорируя друга, он обращается к местному Элвису. — Тебе нужен кто-то получше, не думаешь? На что Джошуа вообще способен? Он и зелье-то приготовить не может, так что ты только зря тратишь тут время.  Хоши в миг становится серьезным и опускает руку с прозрачным бокалом. Он прищуривает непонимающий взгляд:  — Джонхан…  Но Джонхан только боковым зрением видит, как Джошуа молча смотрит на него, обиженно и растерянно. А после как он резким взмахом своей палочки из черешковой хурмы заставляет ветер выбить бокал со своим зельем из рук Хоши и ударить его о противоположную стену.  Всё перламутрово переливающееся содержимое жалобно растекается по полу, пока из-за угла не выбегают маленькие чуткие кими, духи кухни, чтобы убрать устроенный ими беспорядок. *** Ночь укрывает традиционные крыши корпусов густым слоем темноты и вины. Собственная тахикардия плохо чувствуется из-за противного копошения в груди. Отвратительное ощущение, от которого самого себя хочется вывернуть наизнанку, чтобы вытряхнуть и перебрать внутренности.  Может, если конструктор пересобрать, удастся найти там утерянную кнопку, отвечающую за умение признавать свою уязвимость.  Джонхан вытирает влажные щеки, когда возвращается из учительной ванной через Оранжерею в Павильоне тишины к своей спальне. Его глаза больше не подведены ярко-зелеными стрелками, а движения не сковывает дурацкий пояс и тяжелый колчан. На ногах — пушистые тапочки с дурацкими помпонами, а пижама совсем не защищает от холода, потому что весь он — сквозит изнутри, сковывая и так вечно замерзшую кожу.  Он заслужил ледяную тюрьму.  Здесь нет даже картин, только застывшие деревья и яркие бутоны цветов, которые Мингю и Сокмину удается выращивать даже зимой. Шмыгая носом, Джонхан проходит мимо одной из ажурных винтовых лестниц и вздрагивает всем телом, когда сверху, опираясь одной рукой на перила, кто-то перепрыгивает через них, оказываясь прямо перед ним.  Джошуа выставляет вперед руки, чтобы сразу пресечь попытку Джонхана сбежать.  На нем уже тоже нет густой косметики, из уголка рта не подтекает искусственная кровь, а обычные мешки под глазами не замазаны толстым слоем белой пудры.  — Вау, — сам удивляется он, с максимальным пафосом опираясь на свой барьер, — сам не ожидал, что сработает. — Это было… — Джонхан отводит взгляд, потому что судя по ощущениям его зрачки бухают в темпе сердца, — эффектно. Джошуа к нему сам пришел? В очередной раз наорать за то, за что он сам знает, что заслуживает, чтобы с ним и говорить перестали?  — Также как моё зелье!  Громкий звук его обычно тихого и плавного голоса заставляет встрепенуться.  — Откуда ты знаешь?! — Джонхан спрашивает с вызовом и трепещущим волнением одновременно. — Почему ты так уверен, что оно у тебя получилось?  Джошуа удалось им кого-то напоить и он пришел поиздеваться, да? Рассказать о своих любовных успехах и о том, как кто-то сходит теперь по нему с ума? То единственное, его касающееся, что принадлежало Джонхану.   Но Джошуа только сжимает пальцы на перилах, чтобы не так сильно сжимать начинающие напрягаться желваки на скулах. Он даже не понимает, расплакаться ему больше хочется или что-нибудь еще разбить об стену.  — Ты ведешь себя как всегда! Никогда ничего не даешь мне сделать самому! — он шагает вперед, намеренный наконец-то всё высказать. — Вечно указывал мне, с самой школы. Как только я пытаюсь сделать что-то свое, это обязательно должно пройти твое одобрение!    — Да ты же сам просил помочь!  — Вот именно, помочь! Если я просил помочь мне в Школе, это не значит, что я нанимался в качестве твоей куклы на всю оставшуюся жизнь, понятно?   Они были вместе с самого первого дня. Джонхан помогал ему учить язык, а плату брал своими пранками с игрой слов, от которой у Джошуа ехала крыша. Джонхан помогал ему с магией, с домашними экспериментами и даже в собственной манере защищал перед задирами, которых со второго курса становилось всё больше и больше. Грязнокровка из другой страны была слишком очевидной мишенью. Джонхан с самого начала был для него всем.  И что теперь, он решил, что Джошуа ему принадлежит? Просто потому что был чуть сообразительнее, чистокровнее и уже говорил на корейском?  — Ты помешал всем выпить моё зелье, — говорит Джошуа, складывая на груди руки и гордо приподнимая подбородок.  Джонхан рассерженно, но виновато тупит взгляд:  — Да я, если честно, даже не был в курсе, что такие заклинания знаю… Джошуа по своей обычной привычке морщит нос, но сейчас это получается у него не мило как обычно, а явно раздосадованно. Джонхан не поднимает глаза, но чувствует эту эмоцию всеми органами.  — Впервые в жизни у меня что-то получилось, а ты не даешь мне даже… — Почему у тебя не могло получиться что-то, что не отбирает тебя у меня?! Джонхан звонко вскрикивает и наконец поднимает свирепый взгляд.  Повисает пауза.  Даже ветер за большими окнами Оранжереи затихает, а молнии с неба переезжают жить в его большие глаза.  — Если ты думаешь, что всё что я делаю, я делаю для тебя, то это не так, — говорит медленно Джошуа, когда обретает дар речи. Теперь он звучит вопросительно и неуверенно, потому что сам не верит в глупости, которые несет.  — Я же не… Просто ты… — обиженно и сбивчиво шепчет Джонхан, теряя весь запал почти моментально, — ты предлагал своё приворотное зелье буквально всем, даже директору, но не мне. Я что, настолько тебе не нравлюсь? Тебе настолько противно, что я могу хоть на один день что-то к тебе почувствовать?  Он поднимает снова большие и влажные глаза. Джошуа теряет куда-то несколько сердечных ударов, оставляет их на канате, по которому сейчас идет, хотя они стоят на месте.  — Джонхан… — начинает он спокойно, будто пытаясь объяснить сложную тему первокласснику, — за этот вечер ты назвал меня дендросексуалом перед руководством, сказал, что все кто в меня влюбятся, пожалеют об этом, что все мои зелья убивают людей, что я отвратительный волшебник, и что быть со мной – худшее проклятие, которое ты не пожелаешь даже Волан-де-морту. Мое зелье сегодня утаскивали жабы, оно само чудесным образом проливалось на людей, его сдувал магический ветер и черт знает что еще. А я послушал столько комплиментов от своего лучшего друга, что меня так на защите диссертации по магии не оскорбляли. И после этого ты спрашиваешь меня, почему я не предложил его тебе?  Джонхан сглатывает, наконец осознавая, как это всё выглядело со стороны. — Ну я же не…  Не хотел? Говорил неправду? Делал всё лишь бы оставить у себя единственное эксклюзивное право, связанное с тобой? Право тебя любить.  Он застывает, так и не выговорив ни слова.  — Ладно, — говорит Джошуа обреченно. Он достает из кармана свободных домашних штанов тот самый флакон, на дне которого еще остается несколько глотков перламутровой жидкости. — Хочешь? Держи. Пробуй, все равно ты всех распугал, только ты и остался.  Он изо всех сил пытается сдержать расползающуюся сверху на желание расплакаться улыбку, которая трогает его губы при виде виновато опустившего голову Джонхана.  Тот закусывает губу.  — Прости, я… Джошуа толкает зелье в его грудь.  — Пей теперь уже давай! У меня не осталось больше никого на ком можно протестировать. У тебя же нет никаких противопоказаний?  Джонхан кидает на него взгляд исподлобья.  Какой тупой вопрос. Что, будет если передознуться витаминами, которых в тебе и так уже до краев?  Хуже точно не будет, какая разница, влюбиться сильнее точно уже невозможно.   В висках пульсирует:   Я в тебя влюблен. Я влюблен в тебя. Я и так настолько сильно в тебя влюблен, что мне и противоядие бы не помогло.  Что если только его разорвет на части от чувств?  Жаль, но он никак не может пообещать Джису чистоту эксперимента.  — А что если… — Джонхан дрожащими пальцами забирает флакон и с третьей попытки откупоривает крышку. Он говорит, чеканя слова на слоги, — а что если я и правда в тебя влюблюсь?  У него начинает бешено колотиться сердце и розовеют щеки.  Он подносит горлышко к губам, зажмуривается и закидывает голову, делая сразу большой глоток и выпивая всё оставшееся содержимое разом. Цитрусовый вкус мандарина и юдзу, и что-то, что должно приносить успокоение, также как Джошуа рядом зимними вечерами. Лаванда?  Джонхан слышал, что если выпить приворотное зелье, приготовленное тем, кого уже любишь, оно покажется тебе самым вкусным напитком из всех, что ты когда-либо пробовал.  И, оказывается, это было чистой правдой.  Отрываясь от флакона, хотя так и не дождался ответа на свой вопрос, Джонхан все также еле попадая, закупоривает крышку и дрожащими руками отставляет резной сосуд на ближайший к ним подоконник.  Снова повисает пауза, во время которой Джошуа буравит его внимательным изучающим взглядом. Джонхан пытается спрятаться, но вжиматься получается только в себя самого.  Если всегда и от всего прятался в нем, где прятаться от него?  — И сколько нужно подождать? — заикаясь, спрашивает он.  — Пока ничего?    Джошуа делает шаг вперед, а Джонхан отступает, прячет глаза и мотает головой.  — Вроде еще ничего.  Мягкая и тяжелая ладонь ложится на его голову. Совсем аккуратно, почти невесомо, скользит по волосам.  Этот жест настолько привычный, а всё еще вызывает паническое замирание сердца.  — А сейчас? Голос Джошуа превращается в томный и боязливый шепот.  — Кажется, что-то… чуть-чуть начинается… — щеки вспыхивают, и это нещадно подсвечивает свесившийся над ними фонарик из рисовой бумаги.  — Значит, моё зелье все-таки действует?  — Наверное…  Джошуа наклоняется очень близко к изящному лицу: — Это же легко проверить. Тебе уже хочется чтобы я обнял тебя? Джонхан зажмуривается. Сейчас он обманет его и что дальше? Джошуа будет думать, что смог наконец приготовить рабочее зелье, а ему… ему достанется целый вечер, в который он может не отдавать себе отчет в своих словах и действиях.  Целый вечер, в который он сможет говорить и делать с Джошуа правду.  Даже если бы в Джонхана сейчас влили литр яда, он бы не почувствовал ничего кроме заставляющих пылать кожу долгожданных прикосновений.  Палочка в заднем кармане его брюк начинает гореть ярким серебряным светом, и Джошуа достает ее, чтобы отложить на подоконник и не сломать нечаянно.   — Хочется, — шепчет Джонхан, вспоминая вопрос.   С самой первой секунды, как он вошел в двери большого зала, и не переставало хотеться. Сначала просто быть где-то рядом, достаточно было делать что-нибудь вместе, после – касаться, ненароком, хотя бы украдкой, мягко обнимать и засыпать на плече. Невыносимо стало курсе на пятом, когда все желания приобрели совсем не невинную форму и стали вызывать сбивчивое дыхание по ночам и становиться причиной скомканных у ног простыней.   Сильные руки заземляюще опускаются на тонкие и дрожащие плечи. В этих прикосновениях столько к нему направленной нежности, что Джонхану так хочется верить в ее искренность. Джошуа прижимает его к себе, отчего-то облегченно выдыхая.  Но так он делал уже много раз.  — А при мысли, — он чуть отстраняется, чтобы увидеть обрамленное черными волосами бледное лицо, — что я тебя поцелую, что ты чувствуешь?  И ведь не скажешь ему не спрашивать глупости, он же действительно хочет удостовериться в действии своего детища.   Зато можно отвечать предельно честно, ведь будет потом на что списать.   — У меня начинают подгибаться колени. Так и должно быть?  Джошуа улыбается по-кошачьи: — Да, отлично, — он убирает прядь длинных волос за ухо и так улыбкой и тянется к приоткрытым губам. — Интересно, а что-то изменится если…  Губы мягко касаются губ. Он закрывает глаза и целует. Долго, растянуто и не переставая улыбаться совсем немного. Держит большую ладонь на щеке и аккуратно поглаживает ее большим пальцем. А Джонхан отвечает невпопад от волнения, хватается пальцами за мантию, чтобы оставить хоть частичку себя в реальности.  Когда Джошуа от него отрывается, Джонхан не открывает глаза, только шепчет:   — У меня голова кружится. Это от зелья?  Его волосы снова ласково убирают назад. Он боится распахнуть ресницы и увидеть как Джису на него смотрит.  — Или от алкоголя.  Джонхан выдыхает:  — Я не прикасался к алкоголю. Не слышен шелест листьев даже самых капризных растений в Оранжерее.  Джошуа целует лицо, подбородок, уши, нежное место за мочками и спускается к шее. Он так жадно исследует губами кожу, выдыхая в нее горячий воздух, что  Джонхан совсем теряет контроль над собой. Начинает тихо постанывать и перестает сопротивляться слабеющим ногам. Только благодаря обхватывающим его рукам не падает на пол.  — А тебе хочется чтобы я… Раздел тебя  Прижал тебя  Взял тебя  Вместо ответа на очередной вопрос Джонхан сам впивается в чужие плечи и тянет на себя. Подаваясь, Джошуа рукой сшибает пыльный подсвечник с подоконника, и тот начинает ворчать словно старый-старый волшебник, которого разбудили от долгого покоя.  — Ой, — отрываясь, Джонхан зажимает ладонью зацелованный рот. — Черт, нам нужно… Уйти туда, где не будут подсматривать даже заколдованные глаза.  Колдовства от глаз Джошуа ему достаточно.  Джису целует еще раз мягкую щеку и берет его за руку, сжимая ее сильнее обычного. Аккуратно и почти бесшумно ведет за собой по винтовой лестнице в сторону своей спальни.  — Пароль? — изгибает бровь портрет капризной девушки со вздернутой верхней губой и курносым носом. Джонхан краснеет, потому что его руку на ее глазах никто, кажется, отпускать не собирается. Эта подружка Джошуа, с которой он болтает ночами, точно знает больше, чем должна.  — Десять ноль четыре, — улыбается тот, поглаживая пальцами пальцы.   Он сцеловывает удивление Джонхана с его лица сразу же как закрывает за ними дверь своей спальни. Пальцы аккуратно пробираются под пижамную кофту, начиная гладить мягкий живот и бока.  — Ты точно хочешь этого? — спрашивает Джису, когда Джонхан уже ничего в себе не чувствует кроме того, что находится в чужих ладонях.  — Точно, — Джонхан запрокидывает голову и, цепляясь за волосы, тянет его к губы к своей чувствительной коже, — я же под твоим зельем.  Он чувствует, как его отрывают от пола лишь отдаленно, потому что сам давно потерял физическую связь с миром вокруг. Спина касается шелковых простыней, а теплое тело придавливает сверху, заставляя проскулить от внезапного трения.  — Я так давно… — Джошуа смотрит в искрящие от желания глаза и не договаривает, только опускается аккуратно между раздвинутых ног, — об этом мечтал.  Джонхан резче, чем хотел, сжимает кулак в его волосах. Ему тут же хочется пробормотать извинения вместо стонов, но он только чувствует, как Джошуа поднимается снова, и ладонь принимается гладить его висок.  — Если зелье действительно подействовало, на утро ты ничего не вспомнишь, — шепот на ухо. — Поэтому я скажу. Я люблю тебя. Больше всего на свете. Давным-давно.  Что-то взрывается внутри миллионами искр и возгорается как любимые маглами фейерверки.  Джонхан не улавливает в чужом голосе и нотки вины за, как он должен думать, обман. Неужели, Джошуа настолько наплевал на мораль?  — Прекрати, — умоляет Джонхан, изгибаясь, чтобы попытаться заткнуть поцелуем продолжающийся монолог.  — Что?  — Прекрати говорить и сделай уже что-нибудь. Потому что я сейчас кончу без твоих рук, — от одних только слов. И это будет очень стыдно и очень обидно, потому что хочется, чтобы ни слова, ни прикосновения больше никогда не заканчивались. Джошуа опускает ладонь по резко, как спазмом, втянувшемуся животу вниз, а губами припадает к и так уже зацелованной шее. Джонхан же сам по себе — концентрация магии. Никакими заклинаниями его не воссоздашь и ни в каких книгах про него не напишешь. Всё, что так хочется рассказать себе самому про него. Снова и снова.  Влюбленность Джошуа гладкая, мягкая, обволакивающая.  Светлая как сентябрь Тихая как октябрьский вечер  Сонная как ноябрьский дождь  Взволнованная как март в предвкушении лета  И светло-прозрачная как первый декабрьский снегТеплая-теплая как июль в своем зените Джошуа подхватывает ладонями под бедра невесомое тело, а после ластится к оголенной груди головой, нарываясь на то, чтобы его не переставали гладить.  У Джонхана губы мягкие мягкие, совсем не какие должны быть у парня. Но и на них Джошуа чувствует каждую мелкую ранку. Он целует в закрытые глаза, в их уголки, где скапливается влага, в ямки ключиц, не пропускает ни одного сантиметра.  Они целуются так долго, что начинают задыхаться.  Бывает же такое, что люди просто достаются друг другу. Вплетаются и врастают друг в друга, несмотря на ссоры, недопонимания и резкие слова. С первой встречи и навсегда.  — Это какая-то магия? — задыхаясь и улыбаясь одновременно, Джонхан пытается шутить, пока всё его тело изнывает от поступающих прикосновений. Если в пальцах Джошуа разряды тока, это бы всё объяснило.   — С ума сошел, какая магия? — в поцелуй раздается теплый смех. — Сколько тебе лет?  Пора перестать верить в сказки.  *** Холодно только снаружи.  Это единственное, о чем может думать Джошуа, когда дует на свои замерзшие пальцы после долгой прогулки и занимает стратегически незаметную позицию на балконе, с которого хорошо видно весь Большой зал.  Согнанные сюда ученики лениво заполняют какие-то бланки. Семикурсники просто водят в воздухе указательными пальцами, чтобы перья писали красивым почерком вместо них.   — Они придумали ежегодную оценку преподавателей студентами, Министерству-то это зачем? — причитает Джонхан, летая между рядами учеников и намеренно несколько раз делая самые сложные и совсем не обязательные пируэты. Наблюдающих за ним прищуренных глаз он, конечно, не замечает.  Джошуа обреченно-влюблённо вздыхает, когда длинные черные волосы снова чуть не задевают свечу ради того, чтобы у их хозяина был шанс повыделываться навыками.  — А вы знаете что на метле в зале летать запрещено? — слышится гнусавый голос старосты черепах.  — аВыЗнАЕтЕ, — передразнивает, кривляясь, Джонхан, — ну поставь мне теперь ноль. Эй! — Ау! — парень в очках, сидящий возле старосты, вскрикивает, когда его по затылку легонько задевают прутья метлы. — Профессор Юн!  — А ну ка ставь Профессору Хон высшую оценку, я всё вижу, — когда парень открывает рот для возражения, Джонхан в воздухе намеренно поворачивается к нему задней частью метлы, выражая серьезность своей угрозы. Студент закатывает глаза и стирает что-то в своем бланке. — Так-то. Вы больше никогда не найдете такого преподавателя эмоциональной магии как он, только попробуйте мне ему премию урезать.  Джошуа кусает щеки изо всех сил, но все равно не может не расплыться в улыбке.  — Ну идет же Джонхану осень, правда? — спрашивает Сынкван, который только сейчас подходит к нему, тоже поднимаясь на широкий балкон. Он отстал, чтобы закипятить заклинанием свой травяной взвар из сухих стеблей имбирного лотоса и коры сладкого клёна и помочь этим им с другом согреться быстрее.  Джису кивает. А еще Джонхану идет весна. И лето. И зима. И любое другое время, век и эпоха. И любая погода: и ветер, и холод и дождь. И что-то яркое и что-то совершенно тихое и замеревшее.   Джонхану идет закат и рассвет, солнце в зените и темная-темная ночь. И облака, и туманы, и еле видные блики луны. И громкие слова и тихие паузы между ними. И холод, как его кожа, и тепло, как согревающие его руки Джису. И огни большого города, и тусклая лампа на кухне в два часа ночи. Ему идет смех и усталое молчание, растрёпанные волосы и идеально приглаженные пряди. Короткая мальчишеская стрижка и изящные локоны ниже плеч.  Джонхану идет беспорядок — в кабинете, в жизни, в работе и в сердце. Но и порядок тоже: когда всё вокруг подчиняется его слабому дыханию. Ему идет упрямство, уязвимость и даже растерянность. Грубость и колкость, но и мягкость и нежность — тоже. Всё что угодно, лишь бы – Джонхан был.  Он похож на осень, потому что рядом с ним спокойно и замирательно, и на зимнюю метель, потому что рядом с ним бывает тревожно и непредсказуемо одновременно. Он похож на теплый ветер, который не сражается с бурей, а тихо ждет, пока та устанет и успокоится, который пытается с ней договориться и подмигнуть ей, уговаривая сменить направление.  Он избегает громких ссор, потому что знает, что сможет быть мягче, если немного подождать. Но иногда срывается на самые болезненные и едкие уколы, лишь бы не показать своей льющейся через край чувствительности и уязвимости.  Если он и похож на осень, то на тот самый день в преддверии заморозков, скрывающий в себе уют и немного природного волшебства. Тот осенний день, который внезапно пахнет весной. В нем то, что сделано человеком, магией и природой сливается воедино, закручивается вихрем в вечно подвижных, но сонных, зрачках и горит для Джошуа яркими огоньками.  Джонхан весь — противоречия, но их самое мирное сожительство друг с другом.  Снаружи — тепло, а внутри — прохлада. И с точностью наоборот. Осень это ведь такое время, когда всё умирает. А в сердце Джошуа цветы распускаются как в оранжерее Мингю и Сокмина.  Бутоны раскрываются как будто бы небо капризно перепутало время года. Он сам не понимает, откуда в нем это весеннее безумие прямо сейчас, когда сегодня у всех начинается ноябрь, а для них наступает вечный неосторожный апрель.  — Знаешь, — говорит он, когда подходит сзади в узком длинном коридоре после занятий, подальше от любопытных глаз людей, подсвечников и портретов. Заставляет Джонхана испуганно вздрогнуть. — Обычно же говорят, “ты — мой подарок на Рождество”. Немного странно звучит «ты — мой подарок на Хэллоуин», тебе не кажется?   Джонхан невротично дергает тонкими плечами и разворачивается. С прошедшей ночи они еще ни разу не говорили друг с другом, а прошел уже целый, полный дел, панических мыслей и сенсорных воспоминаний, день. Он тут же чуть задиристо дергает верхней губой, как делает всегда, когда готовится защищаться. Его щеки вспыхивают ярким румянцем.   — Вообще-то, — сообщает он важно, — никогда бы не подумал, что у тебя совсем нет совести. Напоить человека приворотным зельем и воспользоваться этим… не знал, что ты на такое способен, — видя как расплывается в улыбке Джошуа, он опускает глаза и бурчит. — Нет, серьезно. Ты вообще в курсе, что это незаконно?  — О, я прекрасно осведомлён, — в ответ на своё обвинение Джонхан получает только глупое хихиканье, что начинает бесить его только сильнее, в купе с ничем не прикрытым самодовольством.   — Не боишься, что тебя арестуют?  Джошуа протягивает ладонь и пальцами поддевает его подбородок. Он гладит по мягкой щеке, касается носом кончика носа и расплывается в самой нежной улыбке, которую Джонхан только видел. Наклоняется к прохладным и самим по себе уязвимо раскрывающимся навстречу его губам:  — Не боюсь. Я дал тебе лимонад.