У Энид есть много кого. У Аддамс есть только Энид

      У Энид есть много кого. Правда, много кого. Она тот самый центр, блестящий магнит, притягивающий к себе всех вокруг.       Синклер — это тепло. Такое по солнечному мягкое тепло. Или луч фонаря на темной гранитной мостовой. Она слишком живая, слишком яркая. Слишком заметная.       И все в ней «слишком».       У Энид есть много кого. У Аддамс есть только Энид.       Они разные.       Противоположности притягиваются? От банальности этой мысли Аддамс передёргивает и она хмурится ещё сильнее.       Они и правда разные, чужие. Абсолютно чужие. Каждый в своем мире, отсеке, облике. Обломке.       Гранёном осколке.       Совсем не похожие друг на друга. Полное несоответствие. Они — сломанный пазл, который никогда и никто не сможет собрать в одно целое. Они — сломанный конструктор, который никогда не станет чем-то большим, чем просто горкой неподходящих к друг другу деталей.       Энид — яркий свет, зеркальный отблеск летнего солнца. Живая.       Энид — мягкая кофейная пена на дне бумажного стаканчика. Теплая.       Энид — несоответствие и сплошное отрицание. Многогранная.       Энид — многоцветные рассветы и искрящие закаты. Разная.       Они разные.       У Энид есть все. У Аддамс есть только Энид.       Только она.       И в этом их самое главное различие.       Эпизоды сменяются, сменяются актеры, дублёры. Все вокруг разлетается стопками потрепанных карт. Стертые тузы, гнутые шестерки. Смятые короли.       И Уэнсдей почти физически ощущает каждую трещину на своих руках. Каждую мятость и неровность линий на сухой, обветренной коже. Она не туз и даже не король, лишь какой-нибудь валет пики. Но от смены ролей меняется лишь мироощущение, а не лечатся многолетние раны.       Шрамы.       А Энид — джокер. Джокер, который не сможет покрыть вальта, потому что они разных цветов. И Уэнсдей-валет никогда не сможет соответствовать Джокеру, ведь у них разные полярности, разные уровни взаимодействия.       И разные условия игры.       Хотя их сила зависит лишь от порядка ходов и определенной доли везения в случае Джокера и проработанной стратегии в случае Вальта. И никакого шулерства.       Потому что Джокер и так силен, а Вальту не нужно быть выше Короля, чтобы обыграть соперника.       Они разные.       И противоположности в их случае не притягиваются.

***

             Энид всегда одна. Живая. Добрая, наивная, жизнерадостная.       Не меняющаяся.       Всегда.       И Уэнсдей готова поставить голову Пагсли на отсечение, что цветной поток пульса у этого неугомонного волчонка переливается ярким градиентом, многоцветным хитросплетением. Полыхает радугой, почти перелетает через край, заливает, забрызгивает солнечными искрами все вокруг.       И Аддамс захлёбывается, тонет в этом потоке, пачкается в этом тепле, заражается эмоциями, но не сопротивляется. Она больна, больна полностью и без остатка. И когда Уэнсдей осознает это — уже слишком поздно.       Она уже утонула. Умерла, задохнувшись незнакомыми ощущениями, мягкими гоячими прикосновениями, до боли яркими цветами. И ее «иммунитет» крошится с мелодичным звоном, с таким тонким, отталкивающим, но одновременно манящим звуком и осыпается на бледных щеках еле заметным румянцем. И Аддамс готова поклясться, что ощущает вкус Солнца на своих губах. Она больна.       Она больна. Она просто сошла с ума.

***

      Смотрит издалека, краем глаза, совсем немного. Отвлекается — в мыслях раздает себе сотни, сотни чертовых смертных проклятий. И снова смотрит.       Стискивает зубы, сжимает губы в тонкую полоску.       Неслышно.       Сухие ладони прячет за спину, впивается ногтями в мягкую кожу, сжимая кулаки. До дрожи.       Незаметно.       Чтобы не упасть, не потерять равновесие. Хрупкую устойчивость.       Ведь для того, чтобы выбить последнюю опору из-под ног, у нее есть Синклер. У нее всегда есть Сиклер.       И Аддамс почему-то вдруг вспоминает эти бесконечные образы цветных многоцветий, ярчайших лепестков и зелёных стеблей, пробивающихся сквозь одежду. Как взрывается пробитыми капиллярами кожа, как полыхает вскрытыми артериями горло. Как лёгкие превращаются в давно заброшенный цветочный сад и если дышать, то только насквозь яростных лепестков и свежих листьев.       И эта мысленная картинка тогда отпечаталась в ее памяти надолго. Книги в их доме правда были довольно занимательными.       О-о-о, она действительно многое отдала бы за это ощущение, правда.       Многое. Но не все. Потому что если все, то придется отдать и Энид.       Ведь у Аддамс есть только Синклер.       Уэнсдей не улыбается. Совсем нет. Проклинает. В который раз.       Себя, идиотку Энид и чертового.       Мерзкого.       Тошнотворного.       Бруно.       Она и не умеет улыбаться.       Неразделённая любовь? Что за чушь придумали эти отсталые, слабые до чувств человечки. Эти тонкие, хрупкие существа.       Такие маленькие.       Любовь? От одного этого слова, от одного звучания этих мерзких букв Аддамс почти выворачивает наизнанку. Она больна. Больна бесконечно-вечным отрицанием. Признаться себе в чем-либо — значит проиграть. Уэсдней ненавидит проигрывать, это укоренилось в ней с рождения, с детства, с самого раннего возраста. И именно поэтому сдается, отдает лавры, плащи и почести лишь одному, своему единственному человеку. Проигрывает. Отрицает. Борется.       И все равно проигрывает.       Она не закрывает глаза, нет. Отходит за широкий парапет, дышит глубоко, тяжело. Хрипло. Пока никто не видит — можно. Потом она снова будет проклинать себя за этот крохотный кусочек слабости.       Ведь для нее все — это Энид.       Сглатывает иглы, какие-то обломки, осколки. Что-то холодное, склизкое, до мерзкого тягучее. Многоцветный, витражный поток таких чужих, таких пугающих ощущений захватывает целиком и Аддамс снова кашляет.       Если бы та болезнь из книги существовала, какой бы цветок распускался сейчас в ее лёгких? Может, что-то вроде гипсофила. Или бархатцев.       Хотя мертвые цветы не подходят Энид.       Она слишком живая для них. В отличие от Аддамс.       И на самом деле в «саду» Уэнсдей не росло бы цветов. Там не было бы прекрасных роз или нежных фиалок. Только грязь, сорняки и пепел.       Потому что Уэнсдей не подходит ничего, кроме Синклер.

***

      Когда Хайд с силой впечатывает свои когти в Аддамс — она даже не кричит.       В ее сне нет ни ножа, ни факела. Ни щита. Гуди тоже нет. Никого.       Даже Энид.       И некому спасти ее от этого сумасшедшего ублюдка. И раз за разом ее вспарывают чужие гнилостные клыки. И она умирает.       Мгновенно приходя в себя на знакомой до боли лужайки. Буквально до боли. Ее вновь пронзают, рвут, ломают, как плюшевую игрушку. И все начинается сначала.       И повторяется почти бесконечно.       Настолько бесконечно, что Уэнсдей перестает обращать на это внимание. Или пытается. Ведь этот сон, как самый поганый кошмар, не хочет расслабить свои щупальца вокруг ее головы. И приходится лишь смириться.       Она думает о том, как же Энид — тогда ещё очень слабая, без возможности обращения, по-человечески маленькая — смогла напасть на этого монстра.       Только чтобы спасти её. Спасти нелюдимую странную девочку из семьи Аддамс. В какой-то степени это смешно.       Это смешно, просто до чёртиков смешно на самом деле.       Абсурдно!       Но Синклер вышла к Хайду лицом к лицу... Ну, в их случае, наверно, морда к морде.       Аддамс не хмыкает, но мысленно ухмыляется. Но затем снова погружается в мысли. Серьезнеет. Хмурится.       Пытается понять.       У Энид много кого, правда же.       Зачем рвать шкуру за нее. Зачем рисковать своей жизнью ради нее. Зачем ей вообще что-то делать из-за нее.       Ради нее.       Неужели её совсем не испугало это премерзкое чудовище, проклятый чертов Хайд, эта хищная и абсолютно сумасшедшая, дикая ошибка, которое сейчас раз за разом вспарывалаУэнсдей горло.       Боль то утихала, то усиливалась, то пропадала совсем, то скручивала так, что невозможно было дышать, а в глазах темными кругами плавали осколки чего-то мутно-вязкого. Мерзкого. И она почти теряла сознания в этом проклятом сне. И даже пару секунд забытья ощущались благословением. Кошмар повторялся, раз за разом прокручивая возможную смерть Аддамс, если бы ее тогда не спасла Энид. Защитив. Пожертвовав собой.       Ради неё.       Колени болезненно дрожат — летят кровяные капли, багровые нитки. Пачкают мокрые земляные борозды пол ногами. И Уэнсдей упирается рукой в ближайшее дерево, судорожно цепляется пальцами за бугристую кору,       Уэнсдей устала. Чертовски устала.       И она бы никогда не призналась об этом вслух, но сейчас ей было страшно.       И на самом деле свыкнуться с этим ощущением вечной смерти — невозможно. Почти нереально.       Хоть она и Аддамс.       И мертвые цветы ей подходят больше всего.       Не бархатцы.

***

      Когда она наконец просыпается от неизвестного грохота, то с трудом может отслоить реальность от такого живого, настоящего по ощущениям, кошмара — и задыхается. Она почти счастлива, когда наконец ощущает под лопатками твердую поверхность пола. Не окровавленную землю или бугристые камни. Пол. Пол их комнаты.       Под тот же не утихающий грохот, она судорожно ощупывает горло, руки, плечи, живот. Все целое. Живое.       В голове постепенно проясняется и Аддамс отрывочно вспоминает, как ее тренировки ушли слишком далеко и дар вышел из-под контроля. А вот что было дальше...       Когда в запертую перед «занятиями» дверь наконец вламывается Синклер, — она чуть не снесла ее совсем — Аддамс даже не дёргается и моментально натягивает на себя обычную безразличную стеклянную маску. Стеклянную, потому что не все эмоции можно скрыть, как бы ты не старался и каким бы равнодушным не был.       Стеклянную, потому что перед ней Энид.       Которая вновь спасла ее.