Наш исход.

Когда Драко очнулся, первое, что он сделал это пошел в комнату Гермионы. Дверь в ее комнату была приоткрыта. Перед ним предстало пустое, темное помещение. Ее там не было. Осознание пришло не сразу. Секунду он просто стоял посреди комнаты, глядя на чужое, слишком нейтральное пространство, а потом в груди что-то неприятно сжалось, отзываясь на ее отсутствие. Сбежала все-таки. — Сучка… — выдохнул он сквозь белые зубы, и слово повисло в тишине. Она не просто ушла. Она подсыпала ему чертово снотворное. Малфою. Мысль была настолько абсурдной, что почти вызывала смех и неверие. Загнанная мышь, дрожащая, осторожная, всегда на шаг от паники, при этом нашла в себе наглость провернуть нечто подобное. Драко медленно выдохнул, сжимая пальцы. Злость поднималась в нем понемногу, словно ураган, именно она и начала приводить его в чувства. Он развернулся и вышел из комнаты Грейнджер, плотно прикрыв за собой тяжелую дверь. Она могла бежать. Могла тешить себя мыслью, что расстояние навсегда избавит ее от него. Что одна ночь и одно решение что-то изменят. Но правда была куда жестче. Это он позволил ей поверить в это. На время. Драко спустился на первый этаж, шаги гулко отдавались в коридорах. В голове уже складывалась картина произошедшего. Столовая встретила его знакомым полумраком и неподвижностью. Так он и думал. Все, кто находились в столовой, оказались под снотворным. Он устало потер переносицу, чувствуя, как остатки зелья все еще сказывались на нем тяжестью где-то за глазами, и прошел вглубь комнаты. Взгляд сразу выцепил из всех присутствующих Пэнси. — Просыпайся, — холодно произнес он, наклоняясь ближе к ней. Пэнси проснулась не сразу. Сначала лишь едва заметно дрогнули ресницы, затем она тихо выдохнула, будто выныривала из слишком глубокого сна. Малфой выпрямился, наблюдая, как она медленно приходит в себя — Мерлин... — хрипло начала она и тут же замолчала, наткнувшись на его взгляд. — Драко? — Ты, — коротко ответил он. — И снотворное. Объясни. Пэнси нахмурилась, приподнялась на локтях, оглядывая столовую. Понимание пришло к ней быстрее, чем хотелось бы. Лица домашних эльфов, слуг, охраны – все они неподвижны. — Черт, — выругалась она тихо. — Значит, все-таки... — Значит, — эхом повторил он. — У тебя пропало зелье. Не смотри так, я уже все понял. Вопрос лишь в одном — когда. Пэнси медленно села, придерживаясь за край стола. — Сегодня днем. Я встретила Гермиону в коридоре. Она сказала, что у нее болит голова.  — она усмехнулась без веселья. — Сыграла убедительно. А в это время получается... — Флавия и Лавиния, — закончил за нее Драко. Пэнси подняла брови. — Ты уже знаешь? — Я умею складывать два плюс два, — холодно сказал он. — Слишком аккуратно все провернули. Для одной Грейнджер это слишком. Она вздохнула, потирая виски. — Близняшки исчезли еще утром. Я подумала, что их отправили по делам. Снотворное было в запечатанном флаконе. Сильное. Без вкуса и запаха. Идеально для... — она замолчала, встретившись с его взглядом. — Для побега. В комнате повисла тишина. Драко смотрел куда-то сквозь нее, будто уже видел не стены поместья, а дорогу за его пределами. — Она все рассчитала, — произнес он наконец. — Время, дозировку. Она просчитала и тебя. — Она не хотела тебе вреда, — осторожно сказала Пэнси. — Доза была щадящая. Я бы дала больше, если бы… — Если бы это была твоя идея? Или если бы она хотела убить кого-то из нас?— усмехнулся он. — Не оправдывай ее. Пэнси сжала губы, но спорить не стала. *** Ночи теперь ощущались совсем иначе. Они и раньше спали с Роном на одной кровати, деля тепло и привычное присутствие друг друга, но тогда в этом не было того внутреннего трепета, который появлялся сейчас. Раньше это было удобно, почти обыденно, продиктовано обстоятельствами и дружбой. Теперь же каждое движение, каждый вздох ощущался острее. Его плечо рядом больше не было просто плечом давнего друга. Осознание этого приходило не сразу, но стоило Гермионе закрыть глаза, как внутри разливалось приятное тепло. И почему она раньше не видела в нем парня? Эта мысль всплывала сама собой. Теперь это казалось странным и даже смешным, будто все это время она смотрела куда-то мимо. Просыпаясь раньше него, Гермиона позволяла себе наблюдать за ним. Как ровно он дышит, как опускается и поднимается его грудь, как ресницы отбрасывают тень на щеку, как во сне он выглядит беззащитнее. Она осторожно проводила пальцами по его волосам, боясь разбудить, и в этих простых жестах было больше нежности, чем во всех ее прежних представлениях о близости. В такие моменты воспоминания о Хогвартсе возвращались. Совместные уроки, ссоры, смех, годы, прожитые бок о бок. Она ловила себя на мысли, что все это вело именно сюда. К этой тишине, к его спокойному присутствию рядом и к легкой улыбке, которая появлялась сама собой, когда он был рядом. А ведь совсем недавно Хогвартс вспоминался лишь как место утрат. Как эхо шагов по коридорам, где теперь навсегда не хватало одного голоса. Мысль о Гарри по-прежнему отзывалась тихой, но упрямой болью, напоминая, что прошлое не отпускает полностью. И все же рядом с Роном эта боль больше не была всепоглощающей. Даже здесь, на окраине города, в тесной съемной квартире с потрескавшимися стенами и скрипучим полом, мир казался настоящим. Сказка была не в месте и не в обстоятельствах – она была лишь в его тепле рядом, в спокойствии, которое он ей дарил, в ощущении, что после всего пережитого счастье все же возможно. И от этой мысли сердце тревожно сжималось, в ожидании очередного несчастья или насилия – так хотелось верить, что это не сон, что это не исчезнет, что хотя бы это останется с ней надолго. *** Гермиона почти забыла об их побеге. Почти позволила себе расслабиться. Возможно, именно это и стало ее ошибкой. Прошло чуть больше месяца с того дня, когда они сбежали, растворившись в чужом городе и чужих именах. Жизнь постепенно входила в привычный ритм: работа, дорога домой, ощущение нормальности. И однажды, возвращаясь с работы, Грейнджер вдруг почувствовала на себе упрямый, тяжелый взгляд. Она осознала это не сразу. Лишь когда по шее медленно пополз холод, а на шее начали подниматься волоски. Тело среагировало раньше разума. Гермиона замедлила шаг и обернулась. Позади не было никого. Улица тянулась пустой и равнодушной, фонари отбрасывали длинные тени, а редкие окна домов смотрели слепо и безучастно. Это ей совсем не понравилось. Сердце забилось быстрее, и она инстинктивно ускорила шаг. Через несколько секунд ей показалось, что за спиной раздались шаги. Тихие, почти неслышные, но слишком ритмичные, чтобы быть игрой воображения. На этот раз она не обернулась. Смелости не хватило. Гермиона лишь крепче сжала ремень сумки и пошла быстрее, чувствуя, как тревога поднимается внутри, вытесняя недавнее спокойствие. Гермиона свернула за угол раньше обычного, почти не осознавая этого решения. Домой было ближе идти по освещенной улице, но ноги сами понесли ее в узкий переулок, где фонари стояли реже, а тени казались гуще. Ошибка пришла осознанием слишком поздно. Шаги позади стали отчетливее. Будто подстраивались под ее темп. Это пугало больше всего. Не погоня, не спешка. Холодная уверенность, что ее видят, что знают, куда она идет. Дыхание сбилось. Гермиона заставила себя идти ровно, не сорваться на бег. В голове вспыхивали обрывки мыслей: не паникуй, не показывай страх, ты не одна, Рон ждет. На его имя отозвалось что-то внутри, но тревога все равно сжимала грудь. Она резко остановилась. Шаги за спиной замерли почти одновременно. Мгновение тишины растянулось до боли. Гермиона медленно обернулась. Снова никого. Но теперь ощущение было иным. Не пустота, а присутствие. Как будто воздух стал плотнее, тяжелее, будто кто-то стоял слишком близко, просто вне поля зрения. Магия. Едва уловимая, чужая, но узнаваемая. Она развернулась и наконец побежала. Не высокие каблуки глухо стучали по асфальту, сумка билась о бок, сердце колотилось так, что заглушало все остальное. Ей казалось, что стоит оглянуться и она увидит его. Не лицо даже, а выражение. Тот самый холодный взгляд, от которого невозможно спрятаться. Подьезд показался спасением. Гермиона влетела внутрь, захлопнула дверь и только тогда позволила себе прислониться к холодной стене. Руки дрожали, дыхание рвалось наружу короткими, неровными вдохами. Прошла минута. Может, две. Никто не вошел следом. — Показалось, — попыталась убедить себя Гермиона. — Просто усталость. Нервы. Паранойя. Но когда она поднялась по лестнице и уже доставала ключи, взгляд сам собой скользнул к окну на лестничной площадке. Внизу, на противоположной стороне улицы в тени фонаря, стояла фигура. Неподвижная и спокойная. Слишком знакомая. Гермиона резко отпрянула, прижала ладонь ко рту, подавляя вскрик. Когда она снова осмелилась посмотреть, улица была пуста. Только чувство, что это еще не конец, осталось с ней, впиваясь в сознание паническим страхом. В квартире Рон сразу заметил, что с ней что-то не так. — Гермиона?... — тихо позвал он, делая шаг навстречу. Она посмотрела на него, и все слова рассыпались. Вместо ответа она просто шагнула ближе и обняла его, слишком крепко, словно боялась, что если отпустит, то он исчезнет. — Он нашел нас, — выдохнула она наконец, почти осипшим голосом. — Кто? — Малфой. Драко Малфой! — она крепче сжала Уизли в объятиях. На звуки в коридоре пришли близняшки. *** Следующие несколько часов превратились для Гермионы в бесконечный круг объяснений. Она снова и снова говорила о шагах, о чужом присутствии за спиной, о фигуре под фонарем. Подбирала слова, цеплялась за логику, за ощущения, за собственную уверенность. Но сомнение читалось в ее глазах. И с каждой минутой ей становилось все тяжелее. Словно она не убеждала их, а оправдывалась. Словно сама начинала сомневаться в собственном разуме. В какойрто момент она замолчала, чувствуя, как внутри поднимается стыд и беспомощность. Может, правда показалось? Но где то глубоко внутри она знала, что – нет. Он был там. Но ей больше не хотелось ничего доказывать. — Эм... Ладно, простите. Я устала, пойду спать. — Грейнджер встала с дивана и ушла в комнату. Гермиона закрыла за собой дверь тихо, почти виновато. Комната встретила полумраком. Она прислонилась спиной к двери и медленно сползла вниз, садясь прямо на пол. Колени подтянула к груди, уткнулась в них лбом, стараясь дышать ровно. Сердце все еще билось слишком быстро, будто не поверило, что можно остановиться. Гермиона поднялась, почти машинально зажгла свет в комнате и подошла к окну. Осторожно, не сразу. Отодвинула занавеску ровно настолько, чтобы выглянуть наружу. Пусто. Улица была спокойной, фонарь мерцал ровно, снег блестел нетронутой коркой. Никаких фигур, никаких теней, которые не должны двигаться. Облегчение пришло, но было каким-то неполным. Как если бы опасность просто отступила на шаг, не исчезая полностью, лишь создавая иллюзию безопасности. Она опустилась на кровать, сжала в пальцах край одеяла. В коридоре послышались шаги. Тихие, осторожные. Потом негромкий стук. — Гермиона? — голос Рона. Нерешительный. — Я хочу войти, можно? Она не ответила сразу. Потом все-таки кивнула, понимая, что он не видит, и начала говорить. — Да, войди. Он вошел, прикрыв за собой дверь. Не стал подходить сразу, будто боялся спугнуть. — Ты правда думаешь, что это был он? — спросил Рон мягко, без давления. Гермиона устало посмотрела на него. — Я знаю, — тихо сказала она. — Я чувствовала магию. Его магию. Она другая. Холодная. Рон нахмурился, сел рядом, положил прохладную руку ей на плечо. — Тогда мы разберемся, — сказал он тверже. — Вместе. Гермиона кивнула, но внутри все сжалось. Потому что если Драко Малфой действительно был там, значит он не просто наблюдал. *** После того дня она заметно изменилась. Стала тише, осторожнее в словах, будто каждую фразу теперь приходилось взвешивать, прежде чем озвучить свои мысли вслух. Гермиона чувствовала, что Рон не верит ей до конца. Он не спорил, не говорил вслух, что ей показалось, не пытался переубедить. Но именно это молчаливое сомнение ощущалось острее всего. Она видела его в том, как он смотрел на нее с тревогой, с заботой, но и с тем самым скрытым колебанием, которое невозможно не заметить, когда знаешь человека слишком хорошо. Его глаза, раньше наполненные уверенностью, теперь блуждали, как будто проверяли границы их отношений, испытывая ее реакцию на каждый жест, каждое слово. Он слушал, кивал, соглашался, и все же внутри у нее росло тягучее, болезненное чувство одиночества. Оно медленно растекалось по телу, словно густая смола, делая каждый вдох труднее прежнего. Она ощущала, что ее страх стал чем-то личным, изолированным от всего остального мира. Ей приходилось нести его полностью одной. Без поддержки, без возможности довериться кому либо до конца. И Рон тоже изменился. Он больше не искал ее взгляда так часто, не тянулся к ней по привычке, не касался невзначай, как раньше. Между ними возникло пространство. Не резкое и не враждебное, но настороженное, как тонкая трещина в стекле, по которой теперь невозможно пройти без осторожности. Будто он боялся сделать шаг ближе и одновременно не знал, как вернуть все назад. Гермиона ловила себя на том, что скучает по его простоте, по той уверенности, с которой он раньше был рядом, не сомневаясь ни в ней, ни в себе. Теперь же она ощущала, как между ними медленно вырастает стена из недоверия. И это напрягало ее почти так же сильно, как мысль о том, что Драко Малфой действительно где-то рядом и исчезнуть им на самом деле вовсе не удалось. В один из случайных вечеров, проводя время в библиотеке, пока не было клиентов, Гермиона позволила себе задуматься. Тишина вокруг была плотной и почти осязаемой. Запах старых книг, мягкий свет ламп. Все это создавало ощущение безопасности, домашнего уюта. Но в этой почти интимной обстановке мысли вдруг стали слишком громкими, слишком настойчивыми. Она задумалась и незаметно для себя окунулась в них с головой. И начала вспоминать Драко. Это произошло не сразу и не намеренно, а скорее как предательская ассоциация, скользнувшая по краю сознания. Рядом с осторожным, сомневающимся Роном она вдруг остро поняла, что ей не хватает резкости и смелости, которыми был наполнен Драко. Гермиона резко одернула себя, будто поймала за чем-то запретным. Она так долго хотела сбежать от него, не для того, чтобы теперь стать его пленницей в собственных мыслях. Не для того, чтобы он поселился там, где ей и без того было тесно от страхов и сомнений. Она закрыла глаза, сделала медленный осознанный вдох и попыталась вернуть себя в настоящее. Но тревожное ощущение осталось, словно что-то внутри нее уже сдвинулось, и вернуть все, как раньше, будет куда сложнее, чем она готова была признаться самой себе. Гермиона пришла домой в тот вечер с твердым намерением сократить расстояние с Роном. Ведь только так бредовые мысли могли перестать посещать ее, только так можно было вернуть себе хотя бы иллюзию привычной близости. Снимая пальто и вешая его на крючок, она вдруг осознала, что подсознательно напряжена. Каждое движение давалось с трудом, как будто мышцы уже привыкли держать ее настороженной. Напряжение не отпускало даже во внешне привычных, безопасных действиях. Грейнджер прошла в комнату и застала Рона внутри. Кажется, он готовился ко сну, хотя время было еще довольно раннее. — Ты позднее обычного, — заметил Уизли. — В библиотеке задержалась, — ответила она, стараясь сделать голос ровным. Гермиона села на кровать рядом с ним, ощущая знакомое тепло, которое теперь почему-то не приносило прежнего спокойствия. Оно было как мягкая ткань, которая раньше обволакивала и согревала, а теперь давила, напоминая о том, что все разрушено. В тот вечер она так и не нашла в себе смелости заговорить о том, что происходит между ними. Слова застряли где-то глубоко внутри, между страхом все испортить и страхом оставить все, как есть. Она осторожно легла, не касаясь его, хотя раньше всегда стремилась прижаться поближе. Потолок в темноте казался выше, чем обычно и тени от лампы в коридоре ползли по стенам, словно ожившие фигуры. Мысли роились, накладывались одна на другую, не давая уснуть. Она прислушивалась к его дыханию. Ровному, спокойному и ловила себя на зависти к этой его способности отключаться, прятаться от сомнений хотя бы во сне. Гермиона перевернулась на бок, спиной к нему, и закрыла глаза. Но вместо покоя в памяти всплыл совсем другой взгляд. Холодный, внимательный, будто всегда знавший больше, чем говорил вслух. Она резко открыла глаза, почувствовав, как тревога сдавливает грудь. Ей стало тесно в собственной голове, в собственной коже. Она тихо вдохнула и выдохнула, стараясь не разбудить Рона, хотя часть ее почти надеялась, что он повернется, обнимет, спросит, что с ней. Но он не шевельнулся. В эту ночь она почти не спала. А утром все выглядело почти нормально. Рон был вежлив, даже попытался пошутить за завтраком. Гермиона отвечала ему так же, будто они оба разыгрывали сцену, давно выученную наизусть. Но под этой привычной оболочкой чувствовалась пустота, которую невозможно было заполнить словами. Она ушла на работу раньше обычного, сославшись на дела, и он не стал ее удерживать. Даже не спросил, какие именно. Это молчаливое согласие без вопросов, без попытки сократить расстояние почему-то ранило сильнее, чем любой возможный упрек. День тянулся медленно. В библиотеке было мало людей, и время словно вязло между полками. Гермиона раскладывала книги, делала пометки, отвечала на редкие вопросы, и все это делала на автомате. В какой-то момент она поймала себя на том, что вздрагивает от каждого шороха за спиной. Глупо и нелепо, но тело реагировало раньше разума. Когда вечер начал сгущаться за окнами, она почувствовала знакомое напряжение. То самое, что поселилось в ней после того дня. Будто кто-то наблюдает, будто пространство между прошлым и настоящим сокращается слишком быстро. Гермиона остановилась между рядами, прижала ладонь к корешку ближайшей книги и закрыла глаза. Ей вдруг стало ясно, что дело уже не только в страхе и не только в Роне. Что-то внутри нее тянулось навстречу неизбежному, тому, от чего она так отчаянно пыталась убежать. Она простояла так несколько мгновений, прижимая ладонь к корешку книги, словно он мог удержать ее здесь, в настоящем. Холодная, твердая поверхность действовала успокаивающе, но эффект был кратким. Дрожь в пальцах не проходила, и это раздражало, заставляя внутренне ворчать на собственную слабость. Гермиона медленно выпрямилась и вернулась к работе, двигаясь почти механически. Расставляла книги, проверяла записи, приводила в порядок столы, словно в этом монотонном повторении было спасение. Но чем дольше длился вечер, тем яснее ей становилось, что напряжение не уходит. Оно осело где-то глубоко внутри в плечах, в осанке, в сжатой челюсти. Когда библиотека окончательно опустела, тишина стала другой. Не привычной, уютной, а давящей, будто пространство вокруг стало слишком большим для одного человека. Гермиона выключила большую часть ламп, оставив гореть лишь одну над стойкой. Полки вытянули тени и знакомый зал вдруг показался чужим, лишенным прежнего тепла. Она накинула пальто, проверила сумку и направилась к выходу. Каждый шаг отдавался внутри странным эхом, как будто она уходила не просто с работы, а из места, где могла еще хоть ненадолго спрятаться от собственных мыслей. На улице было холодно. Вечерний зимний воздух резал легкие, заставляя дышать глубже, медленнее. Гермиона шла ровным, уверенным шагом, хотя внутри уверенности не было вовсе. Город жил своей жизнью. Вокруг огни витрин, далекие голоса прохожих. Все это должно было успокаивать, напоминать о нормальности происходящего. Но вместо этого усиливало чувство отстраненности, будто она смотрит на мир сквозь стекло, отделяющее ее от всего, что раньше казалось простым. Гермиона не пошла домой. Она решила пройтись до паба, в котором работала Флавия, чтобы после вместе с ней пойти домой. Заходя внутрь, Гермиону почти сразу накрыло волной резких запахов дешевого алкоголя, пролитого пива, табачного дыма, впитавшегося в стены и одежду посетителей. Воздух был тяжелым, густым, совсем не похожим на стерильную тишину библиотеки. Здесь все жило иначе. Громче, грубее, прямолинейнее. Голоса перебивали друг друга, где то у стойки звенела посуда, смех был резким, без оглядки на чужие мысли и внутренние трещины. Гермиона на мгновение замедлила шаг, позволяя этому шуму пройти сквозь нее, словно пытаясь вытеснить то напряжение, что сопровождало ее весь день. Но даже здесь, среди людей, она не чувствовала себя частью происходящего, а скорее наблюдателем, случайно оказавшимся внутри чужой сцены. Флавию она заметила почти сразу. Та стояла у дальнего стола, сосредоточенно вытирая липкую поверхность тряпкой, и в ее движениях было что-то усталое, но привычное. Когда Флавия подняла голову, их взгляды встретились, и на ее лице мелькнуло удивление, быстро сменившееся улыбкой. — Я закончу минут через десять, — сказала она, чуть наклонившись к Гермионе, чтобы перекричать шум. — Подождешь? Гермиона молча кивнула. Флавия вернулась за стойку, а Грейнджер устроилась у стены стараясь не привлекать к себе внимания. Время тянулось медленно. Она почти не следила за происходящим, лишь краем глаза смотря на движение людей. Через несколько минут она увидела, как из-за стойки выходят две женщины. Флавия и, вероятно, ее сменщица. Флавия уже была одета, волосы собраны, плечи расслаблены. Они обменялись парой слов и спокойно вышли на улицу. Холодный вечерний воздух ударил в лицо, и Гермиона инстинктивно глубже вдохнула, словно только сейчас смогла по настоящему наполнить легкие, после отвратительного воздуха в пабе. Напряжение чуть ослабло, но не исчезло. Они прошли несколько шагов в молчании. Флавия первой остановилась и повернулась к ней, внимательно вглядываясь в лицо. — Что-то не так? — спросила она тихо, без нажима. Гермионе всегда казалось, что она способна вынести все. Любую боль, любое испытание – молча и с достоинством. Она была уверена, что никогда и никому не покажет своих слез. Особенно после событий в Малфой-мэноре. Но сейчас эта уверенность рассыпалась, превращаясь в пепел. Слова застряли в горле, и вместо ответа она почувствовала, как глаза наполняются слезами. Она не успела отвести взгляд, как слезы уже покатились по щекам. Флавия тут же крепко обняла ее, прижимая к себе. Она не задавала вопросов, не пыталась утешать словами и не останавливала плач. Она просто была рядом. Прошло несколько секунд, прежде чем Гермиона смогла перевести дыхание. Она судорожно вдохнула и подняла взгляд на лицо Флавии. — Я словно схожу с ума, — прошептала она. — Рон... мы больше совсем не понимаем друг друга. Я думала, что знаю этого человека. Думала, что знаю, на кого могу опереться. А сейчас я не чувствую почвы под ногами. Она замолчала, собираясь с мыслями, потом продолжила: — Он говорит, что верит мне. Но это неправда. Если бы верил, он бы не отдалялся. Он бы не смотрел на меня так, будто сомневается в каждом моем слове. Флавия прижала ее крепче, ладонью поглаживая по спине, ровно и успокаивающе. — Вам обоим сейчас тяжело, — сказала она мягко, почти напоминая маму. — Вы слишком многое пережили. Это не проходит сразу. Но... — она сделала короткую паузу. — Все наладится. Не сегодня, не завтра, но наладится. Гермиона не ответила. Она лишь закрыла глаза и позволила себе еще несколько секунд просто стоять так. Они простояли так еще немного, пока холод окончательно не вытеснил остатки жара от паба. Гермиона первой отстранилась, торопливо вытирая ладонями лицо, будто извиняясь за собственную слабость. — Прости. — тихо сказала она, не поднимая взгляда. Флавия лишь покачала головой и чуть сильнее сжала ее руку. — Не за что извиняться. Иногда слезы – это единственное, что вообще держит нас на плаву. Они пошли дальше, плечом к плечу. Улица была почти пустой, фонари отбрасывали неровные желтые пятна на мокрый асфальт. Шаги отдавались глухо, и в этой простой, ритмичной тишине Гермионе вдруг стало легче дышать. — Ты не обязана быть сильной все время, — продолжила Флавия, не глядя на нее. — Особенно сейчас. После всего, что было, ты имеешь право устать. Гермиона сжала пальцы в карманах пальто. — Я просто не понимаю, — сказала она спустя паузу. — Я говорю ему правду. Всю. А он будто слушает и не слышит. Смотрит на меня, как на что-то хрупкое, что вот-вот рассыплется. И от этого мне становится только хуже. — Потому что он боится, — спокойно ответила Флавия. — Но не тебя. Того, что может снова все потерять. Гермиона хотела возразить, но слова не сложились. Мысль была неприятной. Слишком простой и слишком правдоподобной. Дом показался впереди. Знакомый подъезд, темные окна, в которых отражались фонари. Квартира ждала их без обещания покоя, но и без враждебности. Внутри было тихо. Лавиния, судя по всему, уже спала. Ее обувь аккуратно стояла у стены. Гермиона автоматически сбросила пальто, повесила его на крючок. Движения были привычными, почти механическими. Но теперь эта тишина не давила так сильно. Флавия поставила чайник и не спрашивая достала две кружки. — С ромашкой или чёрный? — спросила она через плечо. — С ромашкой — ответила Гермиона. Они сели за кухонный стол. Пар от кружек поднимался медленно, заполняя пространство мягким, почти домашним запахом. Гермиона обхватила кружку ладонями, чувствуя тепло и позволила плечам наконец опуститься. — Знаешь, — сказала она тихо. — Иногда мне кажется, что я застряла между тем, кем была и тем, кем должна стать. И Рон видит только первую. Или вторую. Но не меня целиком. Флавия внимательно посмотрела на нее. — Тогда, может, сначала стоит самой принять себя целиком, — мягко сказала она. — А уже потом требовать этого от него. Гермиона задумалась. Ответа не было, но впервые за долгое время это не пугало. Она сделала глоток чая и позволила тишине задержаться. Они услышали, как тихо щелкнул замок входной двери. Звук был негромким, но в ночной тишине квартиры прозвучал отчетливо. Рон вернулся. Его шаги были медленными, будто он не хотел нарушать хрупкое спокойствие, которое установилось в доме. Он заглянул на кухню. На секунду задержал взгляд на Гермионе, на кружке в ее руках, на Флавии рядом с ней. В его лице мелькнуло что то неуловимое. Возможно желание сказать больше, чем он мог позволить себе сейчас. Но он ничего не произнес. Лишь кивнул и ушел в комнату, оставив после себя ощущение незаконченного разговора, которое, впрочем, больше не резало по живому. Этой ночью Грейнджер спала спокойно. Впервые за долгое время сон пришел без тревожных мыслей и без внутреннего диалога, который обычно не давал ей покоя. Перед тем как уснуть, она лишь мельком подумала о Флавии. О том, что рядом с ней можно было просто быть, не доказывая ничего и не стараясь казаться сильнее, чем ты есть. Эта мысль была теплой и неожиданно успокаивающей. С ней Гермиона и погрузилась в сон.