Последствия недопонимания.

Это была глубокая провинциальная ночь в маленьком городке. Иной раз было страшно выходить из своего дома, так как в большинстве случаев можешь столкнуться с группой не самых приятных людей. Это была не редкость в этом городе, где насилие и необразованность процветали как ромашки под тёплым весенним солнцем. В любом случае, если идти осторожно, не привлекая к себе нежелательного внимания со стороны невежд и глупцов, дело может обойтись без проблем. Этим и занимался юный Владимир, который спешил к своему другу на чаепитие. Он, будучи человеком ранимым и невинным, тихонько, чуть ли не на цыпочках шёл по улицам, часто озираясь по сторонам и вздрагивая от каждого подозрительного шороха. Быть таким человеком, как он, довольно сложно, ведь приходится ждать чего-то, а это что-то даже не случается.Ему до дома приятеля всего шагов сто тридцать пять было (он сам считал их, чтобы хоть как-то попытаться отогнать от себя тревожные мысли), но это его ничуть не успокаивало; наоборот, эта цифра казалась ему страшной и непостижимой. Но в большинстве случаев он просто накручивал себя, добираясь до пункта назначения спокойно и, самое главное, без какого-либо внимания. Серьёзно, даже этим самым невеждам было абсолютно всё равно на то, что какой-то долговязый, худой и до ужаса сутулый парнишка буквально вприпрыжку бежит куда-то с захудалым рюкзачком на спине. Они понимали, что у него нечего было поиметь и просто не трогали его; но его статус всё равно нельзя было назвать нейтральным. В любом случае, добрался он без проблем, как он сначала думал. Он стоял у подъезда под номером три и звонил в домофон. Улицу освещал несколько не самых ярких фонарей, ржавых и потрескавшихся; поблизости совершенно никого не было, хотя где-то в далеке доносились возгласы подростков; прошло не так много времени, а небо успело полностью почернеть, и лишь что-тонаподобие звёзд проглядывалось в этой бескрайней темноте. Владимир нервно вздохнул, когда дверь наконец открыли, и побежал по этажам. С каждой ступенькой он оказывался всё ближе и ближе к квартире своего друга; его охватило какое-то странное чувство тревоги; внутренний голос подсказывал ему, что определённо случится какая-то беда и нельзя будет этого избежать. Измученный внутренними терзаниями он всё-таки добрался до нужной квартиры и один раз нажал на звонок. Когда за дверью послышались звуки шагов и какое-то бормотание, Владимир попытался привести себя в порядок; хотя его вид почти каждый день оставлял желать лучшего. Послышался щелчок, второй, третий, и дверь открылась; за ней показалась светлая голова с несколько растрёпанными волосами, весёлыми голубыми глазами и многочисленными веснушками на лице. Ещё толком не разгледев своего гостя, это тело вышло в подъезд в одной майке, чтобы крепко обнять его. От такого великодушия Владимир буквально опешил, не зная что и делать в такой ситуации. — Ё-моё, Вовка пришёл, да наконец-таки! - радостно воскликнул парнишка на весь подъезд, - давно ж я о тебе не слышал, падла ты такая. Чё как не родной стоишь глазами лупаешь? Проходи давай! Чай хоть со мной хлебни. Вижу я, как тебя эта самая...изоляция заела. Сожрала с потрохами прям, ё-моё! Олег, так звали его, лепетал с такой скоростью, словно он мог всего за пять секунд пересказать, к примеру, целую главу книги, а может быть и том (правда он читать никогда не любил). Вове он всегда напоминал голодного птенца, который не затыкался, пока не возьмёт что-нибудь в рот или не уснёт. Олег, не дожидаясь ответа, затолкал его в свою квартиру, наспех закрыл дверь и радостно попорхал на кухню с какой-то назойливой поп-песней; может, Пугачёва или Аллегрова. Владимир неловко поёзрал в дверном проёме, а затем просто сел за стол. Думаю, можно не описывать начало их беседы, ведь всё и так понятно: Олег лез к другу с объятиями и чуть ли не поцелуями (по крайней мере так показалось самому Вове). Наконец, Владимир решил перевести тему. — На самом деле я пришёл, чтобы...чтобы сказать одну новость, - он тяжёло сглотнул. — Ну? Кто тебе не даёт сказать? Говори. — Просто...просто она может показаться тебе... — Ты хочешь, чтобы у меня нервы сдали, а? Скажи быстро и чётко, не бубни. Нет, Владимир этого не хотел. Конечно, как он мог бы желать такое своему другу? Даже если тот не имеет понятия что твориться в голове у этого юноши. — Я болен, Олег. — В смысле? А, этим что ли...бля, как там его...спермотоксикоз, что ли? Ты вроде говорил, что... — Н-нет, его даже не существует! - Вова, сам того не замечая, начал нервно ёрзать на стуле. — А чем тогда? Я что-то не понял. — Психически, Олег, психически. — Подожди-ка. Ты чё, дебил, что ли? В дурку тебя надо, да? Хуй тебе с маслом! - и Олег демонстративно плюнул на руку и показал кукиш прямо в лицо Владимира. Тот был, мягко говоря, в безысходной печали, и даже такая выходка приятеля не сильно его задела. Он был поглощён совершенно другими мыслями. Мрачными, мазохистскими и мучительно бесконечными мыслями. —...Почему ты так обесцениваешь...обесцениваешь всё это? - наконец прервал молчание Вова тихим голосом. — Да потому что ты бредишь. Хуйню снёс несусветную. Вот что я тебе скажу, Вовец...ты не болен. Ты просто фантазёр. — Может ты так и думаешь, но себя я знаю вдоль и поперёк. Ко мне в голову давно пробралась эта мысль, вцепилась прям в мозг, не желая покидать моё сознание. И только тогда я понял, что со мной происходит на самом деле; я меняюсь так быстро, так стремительно...и мне ужасно тошно от себя. Со мной что-то не так... — Ни слова больше! Хватит! Хватит придумывать! Ты просто придумываешь! Нахуй твои "страдания"! - в ярости закричал Олег. —...Ты меня никогда больше не увидишь. С этими словами он метнулся в сторону выхода, чуть не споткнувшись об старый ковёр в коридоре. Он схватил ключи с тумбочки, открыл дверь и выбежал в подъезд прежде чем Олег успел остановить его безрассудные, импульсивные действия (ключи он бросил обратно перед тем, как захлопнуть дверь). Он был словно подросток, в порыве эмоций сбегающий из родительского дома. Олег что-то кричал ему в след, но ему не было до этого дела. Он всё бежал, бежал, бежал. Ноги сами несли его к дому. К тому времени звёзд на небе уже не было видно. На следующий день его не стало. Он повесился. Больше никто не будет его осуждать за то, каким он был. Никто не посмеет и посмотреть косо на его синий труп со свёрнутой шеей, болтающийся на петле. Владимир всю свою жизнь был лишь подобием человека, неудавшейся пародией. Наверное поэтому его жизнь так неудачно сложилась. Жалость к себе погубила Владимира, и нечего оплакивать его.