Идеальный Экспонат

Воздух пентхауса, стерильный, выхолощенный до состояния почти хирургического вакуума, пах дорогим, горьковатым полиролем для дерева и озоном от бесшумно работающей системы фильтрации, и этот холодный, нежилой, почти мертвый запах был первым, что ударило в ноздри Руи, когда двое безликих, одетых в одинаковые черные костюмы охранников, чьи руки сжимали его локти с силой стальных тисков, буквально вволокли его внутрь. Они выдернули его из тусклого, пахнущего машинным маслом сумрака грузового лифта и швырнули в ослепительно яркое, залитое искусственным светом пространство, от которого у Руи на мгновение заслезились глаза. Его тело, скрытое под грубой, почти тюремной робой из неокрашенного, серого полотна, билось в мелкой, панической дрожи, но страх, этот липкий, парализующий ужас перед неизвестностью, перед тем, что его ждет в этом чужом, враждебном месте, находил выход не в слезах или мольбах, а в низкой, вибрирующей, почти кошачьей ярости. Он шипел, скалил зубы, пытался вырваться и царапнуть своих конвоиров, хотя и понимал всю тщетность этого отчаянного, жалкого барахтанья. Хару, стоявший у гигантского панорамного окна, за которым простирался ночной, утопающий в неоновых огнях город, похожий на россыпь мертвых, холодных бриллиантов, даже не повернул головы на их появление; он лишь лениво махнул рукой, отпуская охрану, и этот жест, такой спокойный, такой небрежный, такой исполненный абсолютной власти, был страшнее любой прямой угрозы. Двери лифта беззвучно закрылись, унося с собой последних свидетелей, и в гигантском, похожем на музейный зал пентхаусе воцарилась оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь сбитым, рваным дыханием Руи да тихим, едва различимым гулом системы жизнеобеспечения здания. Руи, оставшись один на один с этим высоким, темным силуэтом, который, казалось, вбирал в себя весь свет комнаты, на мгновение замер, его дикая агрессия сменилась животным страхом, заставляющим кровь стынуть в жилах. Он знал, кто это. Он знал, почему он здесь. И от этого осознания его прошиб холодный пот. — Не подходи ко мне, ублюдок! — вырвалось у него диким, срывающимся, почти истерическим визгом, и этот звук показался ему самому чужим и жалким в этой мертвой тишине. — Я не вещь! Слышишь? Не вещь! Он отскочил, по-звериному припадая к полу, и забился в самый дальний, самый темный угол комнаты, между диваном из белой кожи и стеллажом из черного стекла, словно загнанный зверек, ищущий спасения в тени. Он сжался в комок, его кошачьи уши, черные и нервно подрагивающие, прижались к голове, а хвост, такой же черный, обернулся вокруг дрожащих ног, выдавая его страх с головой. Хару, наконец, медленно повернулся, и Руи увидел его лицо — холодное, идеально высеченное, с глазами, в которых не было ни гнева, ни похоти, ни даже простого любопытства, а лишь ледяное, всепоглощающее безразличие коллекционера, разглядывающего свое новое приобретение. Он не удостоил Руи ответом; он медленно, почти лениво, двинулся через комнату, и звук его дорогих туфель, глухо стучащих по мраморному полу, был единственным звуком, заполнявшим пространство. Он не ускорил шаг, не повысил голоса, не сделал ни одного резкого движения; он просто шел к нему, и эта методичная, неотвратимая походка действовала на Руи сильнее любого кнута. Он вжался в стену, зажмурился, чувствуя, как по щекам катятся горячие, злые слезы бессилия, но в следующую секунду он закричал, потому что Хару, не говоря ни слова, без всякого предупреждения запустил пальцы в спутанные, грязноватые волосы Руи, сжимая их в кулак с такой безжалостной, собственнической силой, что у гибрида вырвался короткий, болезненный вскрик. Хару рывком выдернул его из спасительной тени на безжалостный, яркий свет, вытащил на середину комнаты, как вытаскивают упирающегося котенка за шкирку, и в тот же миг резкий, оглушительный треск разрываемой ткани эхом пронесся по пентхаусу. Хару, не разжимая кулака, державшего его за волосы, другой рукой просто разорвал на нем робу сверху донизу, одним движением срывая с него последнее подобие защиты. Грубая серая ткань отлетела в сторону, и Руи остался стоять перед ним на четвереньках, полностью обнаженный, дрожащий, униженный, выставленный на обозрение. Его худое, исцарапанное тело, покрытое мурашками от холода и страха, его поджатый, нервно подергивающийся хвост, его прижатые к черепу уши, его острая, по-мальчишески угловатая задница, и та самая, редчайшая анатомическая особенность, за которую были заплачены баснословные деньги, — все это было теперь открыто холодному, оценивающему взгляду нового хозяина. Хару, все так же держа его за волосы и заставляя стоять в этой унизительной позе, молча окинул его долгим, изучающим, почти брезгливым взглядом, словно оценивая товар, прежде чем вынести свой вердикт. — Ты — вещь, — его голос, ровный, глубокий, лишенный всяких эмоций, прозвучал в тишине как удар хлыста, заставив Руи вздрогнуть всем телом. — Самая дорогая вещь, которой я когда-либо владел. И сегодня ты узнаешь свою цену. С этими словами он с силой толкнул Руи лицом вниз, на холодный, безупречно гладкий мраморный пол, и тот замер, не смея пошевелиться, чувствуя, как по щекам снова текут слезы, но на этот раз не от страха, а от всепоглощающего, сжигающего изнутри стыда. Хару на мгновение отвернулся, подошел к одному из встроенных в стену шкафов из темного дерева, открыл ящик, и Руи услышал тихий щелчок. Он зажмурился, ожидая удара, боли, чего угодно, но Хару достал не оружие и не кнут. Он достал широкий ошейник из иссиня-черной, матовой кожи с тяжелой серебряной пряжкой. Он не стал его надевать. Он просто вернулся и бросил его на пол, прямо перед лицом Руи, так что тот звякнул о мрамор. — Сначала — осмотр. Руи лежал, распластанный на ледяной, безупречно отполированной поверхности пола, и холод мрамора, казалось, проникал сквозь кожу, въедаясь в самые кости, замораживая кровь, но не в силах заглушить тот всепоглощающий, испепеляющий огонь унижения, что бушевал внутри. Его сбившееся, рваное дыхание, похожее на хрипы загнанного зверя, было единственным звуком, нарушавшим мертвенную тишину пентхауса, если не считать едва слышного, монотонного гула, исходившего, казалось, от самих стен. Черный кожаный ошейник, брошенный Хару, лежал в паре дюймов от его лица — безмолвное, высокомерное обещание грядущего рабства, и этот предмет, такой простой, такой... обыденный для этого мира, сейчас казался Руи квинтэссенцией всего его кошмара. Он зажмурился, впиваясь ногтями в гладкий пол, словно пытаясь слиться с ним, раствориться, исчезнуть, лишь бы не видеть, не слышать, не чувствовать того, что должно было произойти. — На четвереньки, — голос Хару, лишенный интонаций, ровный и холодный, как сталь, ударил по ушам, заставив Руи вздрогнуть всем телом, словно от физического удара. Это был приказ, не допускающий ни обсуждения, ни неповиновения. И Руи, понимая это всем своим существом, сжал зубы до боли в челюстях, его горло перехватил спазм, полный бессильной, клокочущей ненависти и отчаяния. Каждая клетка его тела вопила, сопротивлялась, приказывала ему оставаться лежать, умереть на этом полу, но не подчиниться, не выполнять эту унизительную команду. Но инстинкт, вбитый в него годами выживания в мире, где он был лишь товаром, и первобытный, животный страх перед этим спокойным, безжалостным хищником, что возвышался над ним, оказались сильнее. Медленно, с мучительной, унизительной задержкой, он подчинился, его дрожащие руки и колени скользнули по холодному мрамору, и он встал в ту самую позу, которую от него ждали, — позу абсолютного, безоговорочного подчинения. Его спина непроизвольно выгнулась, хвост поджался между ног, а голова опустилась так низко, что спутанные волосы коснулись пола. Он услышал тихий шорох дорогой ткани, когда Хару, безразличный к его внутренним мукам, присел на корточки позади него, вторгаясь в его личное пространство, окутывая его своим запахом — смесью горького одеколона, дорогого табака и чего-то еще, абсолютно чуждого, властного. Руи затаил дыхание, его сердце колотилось где-то в горле, оглушительно, болезненно, и в следующую секунду он почувствовал прикосновение. Руки Хару, неожиданно теплые и сухие, легли на его голову, и пальцы, сильные, уверенные, начали исследовать его кошачьи уши. Это было не поглаживание; это было методичное, дотошное изучение. Он чуть сжимал их, потирал бархатистую внутреннюю поверхность, тер кончики между большим и указательным пальцами, словно проверяя качество меха, и это прикосновение, такое бесцеремонное, такое собственническое, было пыткой. Руи чувствовал, как по его телу бегут волны неконтролируемой дрожи; его нервные окончания, сосредоточенные в этих чувствительных органах, вспыхивали, посылая в мозг противоречивые, сводящие с ума сигналы, и он с ужасом почувствовал, как из его горла рвется тихий, вибрирующий звук — не то стон, не то мурлыканье, — и он отчаянно закусил губу, чтобы заглушить это предательское свидетельство реакции своего тела. — Твое тело предает тебя, — горячий шепот Хару, прозвучавший прямо над ухом, обжег кожу, заставив его вздрогнуть. — Оно уже знает, кто его хозяин. И тут же рука Хару скользнула вниз, по его позвоночнику, очерчивая каждый позвонок сквозь тонкую кожу, и это медленное, изучающее движение было похоже на прикосновение змеи, прежде чем она нанесет удар. Его ладонь опустилась на основание хвоста Руи, пальцы грубовато сжались, не причиняя настоящей боли, но заставляя все внутри съежиться от этого бесцеремонного захвата. Руи непроизвольно выгнул спину еще сильнее, его ягодицы рефлекторно подались назад, и тихий, сдавленный всхлип все-таки вырвался из его груди. Хару удовлетворенно усмехнулся — Руи не видел, но чувствовал это, — и его рука продолжила свой унизительный путь. Он без всякого предупреждения грубо раздвинул его дрожащие бедра, и холодный воздух пентхауса коснулся самой уязвимой, самой тайной его части, той самой анатомической особенности, что делала его таким редким и желанным товаром. Пальцы Хару, безжалостные, как хирургические инструменты, исследовали его, раздвигая нежные складки, оценивая, проверяя. Это было не сексуальное прикосновение, в нем не было ни капли ласки или желания; это был холодный, отстраненный осмотр оценщика, ветеринара, подтверждающего подлинность и качество купленной вещи. — Идеально, — вынес он свой вердикт, и его голос был таким же ровным, как и вначале. «Создан, чтобы принимать. Этот холодный, бесстрастный приговор сломил последние остатки сопротивления в душе Руи. Он затрясся всем телом, уже не в силах сдерживать ни дрожь, ни тихие, отчаянные, беззвучные слезы, которые обжигали его щеки и капали на безупречный мраморный пол. Он понял. Он понял, что сейчас начнется, и этот первобытный, животный ужас перед неминуемым был так силен, что он почти перестал дышать. И в тот момент, когда его тело превратилось в один сплошной, дрожащий комок нервов, Хару с силой толкнул его, заставив распластаться на полу, на этот раз на роскошном, мягком ковре из темной шерсти, который лежал посреди комнаты. — Не двигаться, — приказал он. — Я еще не закончил. Руи услышал, как он поднялся, как его шаги удалились, услышал тихий щелчок открываемой дверцы шкафа. Он зажмурился, его тело инстинктивно сжалось в ожидании... чего угодно. Шаги вернулись. Он не осмелился открыть глаза, но услышал, как что-то с глухим, тяжелым стуком упало на ковер рядом с его головой. Он скосил глаза и увидел ее — холодную, темную бутылку из толстого стекла, наполненную вязкой, прозрачной жидкостью. Смазка. — Приготовься, — донеслось сверху. — Или я сделаю это силой. Последняя, отчаянная, почти инстинктивная попытка Руи сохранить хоть жалкую толику контроля, хоть иллюзию, призрак выбора, — его жалкая, паническая попытка отползти, отшатнуться, когда он увидел холодный, бесстрастный, почти медицинский блеск бутылки со смазкой, брошенной на ковер, словно приговор, — была пресечена в тот же миг. Пресечена с той же методичной, почти ленивой, но абсолютно неотвратимой, спокойной жестокостью. Хару не стал ждать; он не стал играть в эти глупые, унизительные кошки-мышки, не стал наслаждаться его страхом, потому что страх был для него лишь побочным, неизбежным продуктом, а не самоцелью. Целью был сам Руи. Он просто сделал один шаг и придавил его, обрушив всю свою несокрушимую тяжесть на хрупкое, панически дрожащее тело, и его колено, обутое в дорогую, жесткую ткань брюк, безжалостно, но точно вжалось в поясницу Руи, в то самое уязвимое место над копчиком, где начинался его мягкий, пушистый хвост, пригвождая его к мягкому, густому ворсу ковра с такой выверенной силой, что у гибрида вырвался сдавленный, сиплый хрип. Руи забился под ним, словно пойманная в силки птица, его ногти бесполезно, отчаянно скребли по полу, но он был обездвижен. Пойман. Распят: его тело было полностью, безраздельно во власти другого. Он услышал тихий, почти издевательский в своей обыденности щелчок откручиваемой крышки. А в следующую секунду леденящий, омерзительный холод обжег его разгоряченную кожу. Хару, не скупясь, щедро вылил на него вязкую, прозрачную смазку. Эта густая, чужеродная жидкость, пахнущая чем-то стерильным, медицинским, потекла по напряженным ягодицам, заливая, оскверняя, скапливаясь в ложбинке, и этот невыносимый контраст между холодом искусственной смазки и внутренним жаром его собственного, пылающего от стыда и неконтролируемого ужаса тела, был сам по себе изощренной пыткой. Но то, что последовало дальше, было не той слепой, рвущей болью, которой он в ужасе ожидал. Хару, все так же контролируя его вес своим коленом, не вонзил в него пальцы, а... прикоснулся. Так, словно впервые видел подобное чудо. Его пальцы, теперь скользкие, влажные и оттого еще более пугающе-чужеродные, незнакомые, легко опустились на его уникальную, его проклятую, его тайную особенность. И он начал не терзать. Он начал исследовать. Это было медленное, почти медитативное, почти благоговейное любопытство. Хару раздвинул нежные, трепещущие, розовые складки его маленького, по-женски устроенного влагалища. Он хотел увидеть. Убедиться. Его большой палец с безжалостной, но невероятно тщательной нежностью прошелся по ним, очерчивая скрытый рельеф, и Руи, задыхаясь от этого невозможного ощущения, с ужасом почувствовал, как его тело, его проклятое, предательское, неподвластное ему тело, начинает отзываться. Оно плавилось под этим омерзительным, но таким точным прикосновением. Пальцы Хару были безжалостно точны; они без труда нашли крошечный, твердеющий, словно жемчужина, узелок его клитора, спрятанный в самых недрах нежных складок, и он не ударил. Он надавил. Медленно, уверенно, вжимая подушечку пальца в этот сгусток нервов. И Руи сломался. У него вырвался короткий, судорожный, подавить который было выше его сил, вздох, похожий одновременно на стон невероятной боли и всхлип постыдного, запретного, грязного удовольствия. И в тот же миг, в ответ на эту жестокую, точную стимуляцию, тело Руи предало его окончательно, взорвавшись унизительным, предательским откликом: его собственная, горячая, густая, естественная смазка хлынула наружу, смешиваясь с холодной, химической жидкостью, и этот запах — острый, мускусный, терпкий, неповторимый запах животного, неконтролируемого возбуждения, густо смешанный с запахом панического страха и отчаяния, — ударил в нос им обоим, заполняя собой все пространство. — Ах... вот ты какой... — голос Хару был низким, хриплым, полным не холодного безразличия, а темного, вязкого, почти благоговейного удовлетворения. Он прозвучал прямо над его ухом, опаляя кожу, заставляя волоски на шее встать дыбом. Руи зарыдал, беззвучно, беспомощно, затрясся всем телом, пытаясь сжаться, спрятать это унизительное, неопровержимое доказательство своей сломленной воли, но Хару не позволил. Он убрал исследующие пальцы — и Руи ощутил эту внезапную потерю, эту пустоту, как новую, холодную волну ужаса, заставившую его сжаться в тщетном ожидании. Тишину в комнате внезапно разорвал новый, сухой, резкий, почти агрессивный звук — скрежет металла о металл. Звук расстегиваемой молнии. Он был громким, почти оглушительным в этой напряженной тишине и стал для Руи последним, окончательным приговором. Он услышал тяжелый шорох грубой джинсовой ткани, которую стягивали вниз по сильным ногам, тихий звон пряжки ремня, брошенного на ковер. Атмосфера в комнате изменилась. К химическому запаху смазки и его собственному мускусному страху добавился новый, густой, горячий, неоспоримо мужской запах раскаленной кожи Хару, запах его нетерпеливого, тяжелого возбуждения. И только тогда, в следующую, растянувшуюся на вечность секунду, Руи почувствовал, как что-то монументальное, невероятно твердое и раскаленное, как клеймо, прижимается к его влажному, раскрытому, уже предавшему его входу. Он замер, перестал дышать, его сердце, казалось, остановилось, упав в ледяную пропасть ужаса и предвкушения. Хару, не меняя позы, все еще контролируя его спину, лишь приподнялся, перенося вес, и Руи почувствовал, как член хозяина — твердый, как сталь, толстый, тяжелый и весь покрытый той же вязкой, скользкой смазкой, блестящей в тусклом свете, — медленно, с неумолимым, тяжелым давлением, начал вдавливаться в него. Это не было той разрывающей, острой болью, которой он так боялся. Его тело, уже предавшее его, было влажным, податливым и отчаянно готовым. Это было... поглощение. Ощущение абсолютного, полного, неотвратимого, удушающего заполнения. Хару вошел в него не рывком, не толчком, а медленным, неумолимым, почти собственническим, ввинчивающимся движением, и Руи, ослепленный ужасом и этим новым, чудовищно-прекрасным ощущением, чувствовал каждый дюйм, каждый миллиметр, каждую пульсирующую вену на его члене, который медленно, но властно раздвигал его изнутри, заполняя его уникальное, женское, постыдное, такое желанное лоно. Это ощущение было таким всепоглощающим, таким неправильным, таким окончательным, что он закричал, задыхаясь от этого медленного, тягучего вторжения. Когда Хару вошел в него до самого основания, до упора, заполнив его до предела, он закрепил его. Одной рукой он сжал его мягкий, пушистый хвост у самого копчика, у основания, вырвав у Руи новый, болезненный, судорожный стон, от которого перехватило дыхание, а другой рукой он вцепился в его чувствительное, дрожащее кошачье ухо, сжимая нежный хрящ так, что мир Руи взорвался белыми, колючими искрами боли, унижения и невыносимого удовольствия. Он был пойман, пронзен, растянут и полностью обездвижен. И тогда Хару начал двигаться. Это не были хаотичные, грубые, звериные толчки. Это был медленный, глубокий, почти медитативный, убаюкивающий, но полный скрытой силы ритм, и с каждым неспешным, глубоким движением он произносил слова, тихо, вкрадчиво, прямо в истерзанное ухо, вбивая их в паникующее сознание Руи, словно раскаленные гвозди в крышку гроба. — Кто ты? — он толкнулся, глубоко, до самого дна, до стенки матки, наполняя его горячее, трепещущее, сжимающееся влагалище, и одновременно потянул за хвост, заставляя Руи непроизвольно, судорожно сжаться вокруг его члена, вырывая новый всхлип. Руи лишь замотал головой, всхлипнул, его тело выгнулось в немом, отчаянном крике, упираясь лицом в ковер. — Чей ты? — новый, еще более глубокий, распарывающий толчок, и его пальцы сильнее сжали истерзанное ухо, вырвав у Руи сдавленный, тонкий визг, который тут же утонул в громких, хлюпающих, влажных звуках их тел, в музыке его собственного подчинения. — Для чего ты создан, моя маленькая кошка? — Хару не ждал ответа; он сам отвечал на свой вопрос, его ритм неумолимо ускорился, его член начал двигаться внутри дрожащего тела Руи с лихорадочной, почти животной, целеустремленной одержимостью. Это была уже не просто попытка причинить боль или унизить; это был акт клеймения, акт осеменения, первобытный, глубоко собственнический ритуал. Он не сдерживался, его толчки были глубокими, точными, нацеленными, он хотел не просто трахнуть его, он хотел заполнить его полностью, затопить его своей спермой, пометить его изнутри, сделать его своим на самом базовом, биологическом, неоспоримом уровне. Он хотел насладиться той самой уникальной, женской частью, которой больше не было ни у кого, использовать ее по прямому, по его мнению, назначению. Руи уже не сопротивлялся; он обмяк под ним, его тело превратилось в сломанную, безвольную, податливую куклу, которая лишь судорожно вздрагивала от каждого особенно сильного, глубокого толчка, от мучительных, не прекращающихся ни на секунду манипуляций с его ухом и хвостом и от того невыносимого, омерзительного, но всепоглощающего, затапливающего сознание ощущения полноты в его проклятом, женском, предательском нутре. Хару почувствовал, как тело под ним наконец перестало биться, как оно сдалось, обмякло, и этот момент абсолютной, безоговорочной капитуляции, полного принятия его власти, стал для него последней каплей. Низкий, гортанный, торжествующий рык вырвался из его груди, его хватка на хвосте Руи стала почти невыносимой, заставляя того закричать в голос, он сделал последний, самый глубокий, сокрушительный толчок, и его тело напряглось в одной, долгой, сотрясающей его конвульсии. Он кончил, изливая в дрожащее, покорное, сломленное, но такое горячее и живое влагалище Руи свою горячую, густую сперму, заполняя его до отказа, клеймя его, утверждая свое право навсегда. Он замер на несколько бесконечных мгновений, тяжело дыша, впитывая запах их тел, его вес все еще прижимал Руи к колючему ковру, а затем, так же резко, как и вошел, он вышел из него одним движением. Звук был отвратительным, влажным, хлюпающим, окончательным, словно точка, поставленная в конце приговора. Хару, не говоря ни слова, словно выполнив тяжелую работу, поднялся, оставляя Руи лежать одного в унизительной, липкой, остывающей луже из химической смазки, возможно, крови, горьких слез и его собственной, медленно вытекающей из него, чужой спермы. Руи лежал, не в силах пошевелиться, его тело била мелкая, неконтролируемая дрожь, а из горла вырывались тихие, жалкие, похожие на кошачье мяуканье всхлипы. Он был сломлен. Физически. Морально. Полностью. И, что самое страшное, в самой потаенной, темной глубине этого ужаса он чувствовал, как что-то сломанное и постыдное в нем облегченно откликнулось на это насилие, словно именно этого оно и ждало всю жизнь.