We'll definitely meet again

В тени луны, среди тёмно-зеленых, практически черных кустов, промелькнул белый, как снег, хвост. Всего секунда — и он уже растворился в ночной темени. Но тот, кто увидел его хоть раз, уже никогда не сможет о нём забыть. Как не смог когда-то один парень, увидевший его лишь раз мелькнувшим среди деревьев.

***

1270 год. На острове Кюсю, по мнению Чонина, самом лучшем во всей Японии, утро всегда начиналось одинаково. Но в храме *** оно, по мнению того же Чонина, было особенным. Особенность эта заключалась в маленьком холме среди деревьев позади храма. Если выйти на задний двор и пройти сквозь лес, тебе встретится маленький-маленький холмик. Если забраться на него рано утром, можно увидеть рассвет. Рассвет, каких не бывает больше нигде. Словно солнце находится прямо перед тобой, и ты видишь, как оно медленно поднимается вверх. Лучи постепенно касаются земли, ложась на неё лёгким покрывалом, а потом переходят выше и выше, постепенно касаясь твоего лица. Но путь к этому холмику был очень тернистым. Приходилось подниматься задолго до рассвета, чтобы успеть вовремя. Деревья это место очень хорошо скрывали. Помимо этого, по дороге к выходу дважды приходилось проходить через комнату гудзи, которые всегда громко ругались, если покинешь храм без разрешения. В любом случае, Чонин всё равно считал, что эти сложности того стоят. Поэтому сейчас он, на цыпочках прошмыгнув к выходу, радостно спешил на задний двор. Он останавливается у одного из ближних деревьев, чтобы отдышаться после бега, и прикрывает глаза. Оперевшись на крепкий ствол, он делает несколько глубоких вдохов, чувствуя, как помимо лёгких свежестью наполняется ещё и сердце. В тишине пока ещё ночи было спокойно. Такое трепетное спокойствие подарить ему могла, пожалуй, только природа. Он не знает, с чем это связано, но ещё с детства его бесконечно тянуло именно к ней. Будь это завораживающие цветы, бескрайнее море, густой лес или пробегающий мимо котёнок, — у Чонина никогда не получалось просто пройти мимо. За это мама часто ругала его, но в итоге всё же смирилась. Задумавшись о матери, на мгновение Чонин перестал обращать внимание на обстановку вокруг. Спокойствие в тишине пока ещё ночи располагало очень умело. Порой можно было даже забыть, что прямо за твоей спиной находится тёмный, непроглядный лес. Вдруг сзади раздается протяжный хруст ветки. Сердце на миг замирает. Чонин резко отпрыгивает от дерева, оборачиваясь назад. В месте, откуда раздался звук, было пусто. Только сломанная ветка одиноко лежала, с гордостью приняв свою участь сломаться. И ни единого следа животного или чего-то ещё, что могло бы сломать бедную ветку. Но тогда вариант только один – её сломал тот, кого боятся больше, чем животных. Гудзи всегда говорили Чонину, что духов гневать нельзя. И нельзя покидать храм по ночам. Приправляли они это байками о том, как однажды молодой непоседливый каннуси, который никогда не слушался наставников, пропал без вести среди ночи. По легенде, его утащил коварный кицунэ. Чонин всегда пропускал это мимо ушей. А в существование кицунэ вообще не очень-то и верил, поскольку при их храме они никогда не жили, в другие он не ходил, а слову не особо доверял. И он не верил бы дальше, если бы в тени не мелькнуло белое пятно, напоминающее белый пушистый хвост. Белый, словно снег. Оно промелькнуло лишь на секунду, но секунды хватило, чтобы сердце забилось чаще. Даже если чаще быть уже не может. Чонин медленно попятился назад, не сводя глаз с точки, где только что появилось пятно. Поверить собственным глазам теперь казалось сложнее, чем отвязаться от назойливых мико. А ведь раньше он думал, что ничего сложнее в жизни не придумаешь. Оказывается, ошибался. Пятно мелькает ещё раз. На этот раз Чонин не ждёт. Сразу срывается на бег. Сегодня он обойдется без рассвета. Ему крупно повезло, что он не успел уйти слишком далеко от храма. Уже через две минуты он находится на пороге, в мыслях повторяя все известные молитвы и прося прощения за все грехи. Пожалуй, эта вылазка запомнится ему надолго.

***

В то утро стены храма содрогались от ругательств. Чонину очень сильно влетело за то, что он нарушил правило. Его везучесть, судя по всему, безгранична, ведь то, что он всё ещё находился в храме после такого — самое настоящее чудо. Конечно, в его рассказ о том, что он видел кицунэ, никто не поверил. Каждый хорошо знал, что если они не при храмах, то стараются не показываться людям и живут глубоко в лесу. А кицунэ, питающиеся людьми, обычно выбирают более раннее время для охоты. Впоследствии Чонин и сам принял эту версию. Отчётливое очертание хвоста смахнул на недосыпание. С настолько ранними ежедневными подъемами было сложно не начать видеть галлюцинации. Но полностью вытравить мысли об этом из своей головы почему-то всё равно не получалось. Лежа в одиночестве в своей кровати перед сном, картинка пушистой белой шерсти из раза в раз невольно всплывала и в миг заполняла весь разум, словно это было проклятье. Моментами ему и правда казалось, что это его проклятье. Интерес сжигал его изнутри, не давая спокойно жить. Вопрос всё ещё оставался открытым: правда ли он видел кицунэ, или ему просто показалось? После того случая он больше не решался выходить ночью из храма, да и в принципе подходить к лесу. К тому же, за ним пристально следили гонгудзи, поэтому возможности вернуться и попытать удачу увидеть пятно вновь у него не было, а соответственно, узнать ответ на пытливый вопрос тоже. И, к его большому сожалению, даже страх был не в силах потушить интерес. И в одну ночь он решил, что обязан снова увидеть рассвет. Он тщательно составил план действий и стал ждать нужного времени. И ожидание стало настоящей пыткой. День проходил медленно, будто назло. Порой Чонину казалось, что он никогда не закончится. Что небо так и не покроется долгожданными звёздами, и что он так и не дождется священного момента заката. Но, спустя примерно тысячную просьбу мико и сто одну молитву, он всё-таки дождался. Солнце зашло за горизонт. Вдалеке появились первые проблески луны. Это означало, что, ещё чуть-чуть, и настанет пора выдвигаться. Оставшееся время Чонин старался коротать чтением. В тусклом свете андона делать это было не очень просто, но иного варианта не предоставлялось. Наконец, небо начало приобретать более светлые оттенки. Настало время идти. На цыпочках проскальзывая мимо комнат к выходу, Ян почувствовал, как сердце забилось чаще. Прям как тогда, когда он увидел то самое пятно, из-за которого и осмелился нарушить запрет вновь. Улица встретила окутывающей прохладой. За время воздержания от похождений Чонин уже успел забыть, какими холодными могут быть ночи. Но сейчас это не пугало. Во всяком случае, если сравнивать с тем, на что он сейчас идёт, — это мелочь. Он прекрасно понимал, что шанс увидеть это пятно снова практически равен нулю. А ещё прекрасно понимал, что, даже если он и увидит, вряд ли после этого останется живым. Но почему-то это его не останавливало. Он продолжал идти ближе и ближе к лесу, словно его притягивало магнитом, ощущая, как страх внутри разгорается сильнее. В мыслях на секунду промелькнули слова гудзи. «В следующий раз удача может оказаться не на твоей стороне. Не будь глупым, Ян Чонин», — говорили они в один голос, надеясь, что смогут повлиять на ещё ветреную молодую голову, по-прежнему рвущуюся на поиски приключений. Чонин тяжело сглотнул. Их слова были правдивы, и он это знал. Но когда перед глазами показывается знакомый лес, разворачиваться уже поздно. Мозг отключается окончательно. Он уверенно входит в него и ловко маневрирует между деревьями, бегая взглядом по окружению. Каждый маленький шорох заставлял его резко оборачиваться, а сердце отбивать удары всё чаще и чаще. Но шли минуты. Он заходил глубже, осматривал каждую травинку, заглядывал в каждый куст. Никого. Лес был пустым. Ни единой души. На смену лёгкого предвкушения и надежды пришло колючее разочарование. Чонин вздохнул, осмотревшись в последний раз. Ничего не менялось. Кажется, кому-то пора повзрослеть и перестать вести себя как ребёнок, когда на деле давно девятнадцать. «Ладно. Наверняка это к лучшему, — подумал он. — Пожалуй, оставлю идею с поиском и пойду к холму, пока не затерялся. Хоть рассвет встречу». Он развернулся и по памяти направился к поляне, посреди которой и был его холм. Но по мере приближения он начал замечать, что деревья как-то отличаются от тех, которые росли рядом с поляной. Чонин всегда чётко помнил, в каком порядке они расположены и как они выглядят, ведь именно по ним в темноте и находил правильную дорогу. Но сейчас они будто были... не отсюда. Подобные явно росли намного дальше от храма. Так где же он сейчас на самом деле? Вот теперь стало не на шутку страшно. Те, кто заходил вглубь леса в одиночку, оттуда обычно не возвращались. Это знал любой. Чонин в панике замотал головой. Он аккуратно прикоснулся рукой к одному из деревьев, проводя пальцами по шершавой коре. Ему не показалось. Деревья действительно были другими. Слишком старыми и высокими. Совсем не такими. Похоже, это конец. В безуспешных попытках убедить себя в том, что на самом деле всё в порядке и ему просто кажется, он продолжает осматриваться вокруг. Взгляд цепляется за маленький промежуток между деревьями. Похожий был... Около его поляны. На секунду внутри расцветает надежда. Он крадущимися шагами подбирается к промежутку, осторожно, нерешительно заглядывая внутрь. Перед его глазами предстала чистая, скромная поляна. Первая его мысль была: "Наконец". Но потом он пригляделся и понял, что здесь... что-то не так. На месте, где должен был быть холм, стояло высокое дерево. Чонин, стараясь не издавать звуков, начал подбираться ближе. Дерево становилось чётче. Густая, пышная листва придавала ему величие. Твердый, широкий ствол его укреплял. А фигура, опирающаяся на него... Фигура? По коже пробежал холодок. Дыхание сдавило. Ян попытался приглядеться. Фигура точно была человеческой... Но, под стать месту, странной. Что-то было не так. Будто завороженный, не в силах остановиться, Чонин крался к фигуре ближе. Разум кричал ему обернуться и бежать назад, а ноги жили своей жизнью. Его тянуло к силуэту, словно магнитом. А потом силуэт оборачивается. Чонин застывает. Чужое лицо осветил лунный свет. И он соврет, если скажет, что оно не прекрасно. Волшебные чёрные глаза, мягкие завораживающие черты и притягивающие розоватые губы. Всё это сочеталось в одном прелестном лице, создавая ощущение, что оно не от мира сего. Затем в поле зрения появляется белоснежный хвост. Рот непроизвольно открывается. Взгляд скользит по пушистой шерсти, удивляясь каждой детали. Кицунэ. Настоящий кицунэ. — Бессмертный что ли... — раздаётся вдруг бархатный, задумчивый голос. Чонин резко отмирает, в полной мере осознавая ситуацию. Прямо перед ним находится кицунэ. И раз он здесь, а не в своем храме, значит, дикий. Соответственно, ему конец. Но лис только продолжает смотреть, изучая глазами в ответ. Это вызывает диссонанс. Ведь если бы это действительно был дикий кицунэ, Чонин уже давно лежал бы мертвым. — В первый раз лисов видишь? — вновь раздается голос. — Угадал, — незамедлительно отвечает он, кажется, совсем не задумываясь о своих действиях. — А ты, видимо, в первый раз видишь людей. — И ты угадал. — Серьёзно? — удивляется Чонин, осторожно присаживаясь к дереву. — То же самое могу сказать тебе, — он вздыхает. — Что ты здесь делаешь? Как вообще нашёл это место? — Я не искал. Случайно забрел, пока шёл кое-куда. — Шел ночью? Через лес? — Ну да. — Люди – удивительные существа... — Почему ты живёшь не в храме? Ты не похож на дикого. — Потому что мне не нравятся храмы. И люди. Они слишком назойливые. Прям как ты. — Спасибо, — Чонин закатывает глаза. — Как тебя зовут? — Тебе кто-нибудь говорил, что при встрече с кицунэ нужно бежать как можно дальше и как можно быстрее с их территории, а не задавать глупые вопросы? Или ты правда бессмертный? — А если я не хочу бежать? Кицунэ не каждый день увидишь, знаешь ли. — Сам же спросил, почему я живу не в храме... Туда хоть каждый день приходи и любуйся. Или ты туда не ходишь, чтобы не видеть их? — Я служу в храме. — Тогда почему говоришь глупости? — В нашем их никогда не было, а другие слишком далеко. Так, как тебя зовут? — Ты хочешь, чтобы я тебе дорогу помог найти, или что? Я правда не понимаю, зачем ты здесь сидишь, — продолжает возмущаться лис. Но когда в ответ поступает лишь тишина и выжидающий взгляд, он неохотно мямлит: — Сынмин. Больше я тебе ничего не скажу. Уходи отсюда, если хочешь остаться живым. — А я Чонин. И кстати, идея с дорогой довольно неплохая... Кицунэ же должны помогать людям, да? — Людям должны. А глупым созданиям – нет. — Но ты всё равно поможешь. — Так уверен? Чонин угукает, а Сынмину остаётся только обречённо вздохнуть. — Запомни: ещё раз сюда вернёшься или кому-то расскажешь обо мне, я натравлю на тебя волков. Или Хёнджина. Не спрашивай, кто это. Просто больше не возвращайся. Не люблю, когда вторгаются в моё пространство. Чонин кивнул, изображая понимание, а про себя отметил, что завтрашней ночью обязан вернуться сюда снова. И вернулся. Сначала это были короткие встречи. Чонин просто приходил и садился рядом, начиная без умолку болтать обо всём подряд. Рассказывал о том, как прошел день, жаловался на мико и грустил о том, что в их храм почти никто не приходит. Потом заваливал вопросами Сынмина, но ответа ни на один из них добиться не получалось. Сынмин оставался молчаливым, безразличным и очень быстро раздражался, из раза в раз громко ругаясь и прогоняя Чонина. — Почему ты никогда не отвечаешь на мои вопросы? — как-то раз спросил он у кицунэ. — Потому что они глупые и бессмысленные. И вообще, забудь уже сюда дорогу, иначе я перестану с тобой церемониться и заживо сожгу. Первое время прогнать Чонина было ещё возможным. Пару раз прикрикнешь, пригрозишь волками или огненными шариками – и готово. Но после Чонин уходил всё неохотнее, продолжая сидеть до последнего. И в итоге Сынмин... смирился. Порой он и сам не понимал, почему вообще продолжает терпеть такого надоеду, когда всё ещё может легко выгнать его и сделать так, чтобы он больше не смог даже на пять метров приблизиться к лесу. «Он же просто человек, а я, лис, не могу с ним справиться. Такое вообще возможно?» — думал он каждый раз, но каждый раз продолжал терпеть. И так шли месяца. Сынмин стал невольно замечать, что начал ждать этих встреч. Начал отвечать на поток вопросов охотнее, и заинтересованно слушать болтовню Чонина. Беспокоился, если он не приходил, но никогда не признавался, когда Ян, возвращавшись, спрашивал, скучал ли он. А что ещё хуже — он начинал ему доверять. Чонин, конечно же, был очень рад видеть, что его старания начинают давать плоды, хоть и тоже не особо понимал, зачем всё это делает. Объяснение находилось лишь одно: интересно узнать о жизни кицунэ, которая у Сынмина, к слову, была достаточно трагичной. — Мои родители умерли рано. Их убили какие-то охотники, напавшие на нашу территорию, — поделился он в один из дней. — После их смерти я пытался найти приют среди людей, но они называли меня страшным и отовсюду прогоняли. Вот почему я их так ненавижу, как и храмы. Из друзей у меня остались только Хёнджин и Ёнджун, остальных тоже убили. Но сейчас они слишком далеко, поэтому я и живу один. Чонин с три минуты помолчал, переваривая услышанное, а потом осторожно приобнял Сынмина и начал говорить: — Спасибо тебе за доверие. Мне так жаль... — закончить мысль помешали подступившие слёзы. Не сумевши сдержаться, Чонин громко заревел. Он плакал так громко и так долго, что уже Сынмину пришлось его успокаивать. И таким образом вместе с доверием между ними зародилось нечто большее — что-то хрупкое, но очень тёплое. И это "что-то" никогда не обсуждалось. Ни один не решался начать разговор, хотя оба всё прекрасно понимали... Запустился необратимый процесс.

***

— Сынмин-а-а, — звонко протянул Чонин. — Твоя помощь нужна. — Опять? — стонет он, пытаясь спрятать за агрессией рвущуюся наружу лёгкую улыбку. — Почему ты никогда не просишь Хёнджина? Или Ёнджуна, например? Почему именно я? — Потому что тебе я доверяю больше, чем им, — пожимает плечами Ян. Хёнджин, сидящий в стороне, тихонько усмехнулся, подмигивая другу. С момента их первой встречи прошло четыре года. И эти четыре года изменили многое. Ветреный молодой Чонин, только-только ставший каннуси, часто выслушивающий ругательства от гонгудзи и всё время получающий от гудзи, теперь и сам стал гонгудзи. Сынмин, ненавидящий храмы и людей, теперь сам переехал в храм к Чонину, куда за собой утащил ещё и Хёнджина (про него будет вернее сказать "украл", ведь до этого он уже жил в каком-то храме) с Ёнджуном, одним из верховных лисов. Благодаря им обветшавший храм начал процветать. Прихожан стало вдвое больше, чем было раньше. Жизнь налаживалась. Сынмин и Чонин, с момента переезда лиса в храм, практически перестали отлипать друг от друга, проводя всё время вместе. Увидеть их порознь было сравнимо с чем-то невозможным. И каждый в их окружении уже давно всё понял и смирился с этим... — Что тебе ещё нужно? Почти ночь на дворе, — продолжает ворчать Сынмин. — Сходи со мной к реке. Нужно набрать воду в колодец. Я вспомнил об этом только сейчас, — Чонин неловко чешет затылок и расплывается в улыбке. — А Хёнджин и Ёнджун не справятся с этим? — Хёнджин скажет, что вода "оскорбляет его лисье достоинство", а Ёнджун отмахнется, мол, ему нужно срочно решить какой-то очень важный вопрос. Он всегда этим отмазывается. Хёнджин, вновь услышав своё имя, взвизгнул: — Я никогда так не говорил! — Хочешь помочь? — Чонин тут же радостно обернулся. — Не очень... — замялся он. — Ну вот. А ты, Ёнджун? — обратился он к лису. Тот, сладко посапывающий на крыльце, даже ухом не повёл. И, не отрицая слов Чонина, отмахнулся: — Я налаживаю связь с другими лисами... — он зевнул и добавил: — Во сне. — Вот видишь. И кого, кроме тебя, мне просить? Сынмин тяжело вздохнул. — Ладно. Но учти: если я утону, с того света тебя достану и задушу, — недовольно буркнул он, задирая повыше рукава кимоно. — Не рассказывай ужасы. Мы не полезем глубоко в воду, чтобы тебе тонуть, — хихикает Чонин. — Но даже если ты утонешь, я прыгну за тобой, и мы утонем вместе. Слова прозвучали так легко, словно Чонин говорил о какой-то повседневной вещи, например, о прогулке или ритуале в храме. Уши Сынмина невольно покраснели. В душе распустилось тёплое чувство, но он тут же попытался согнать его, не желая зацикливаться. — Пойдём уже, а то всю ночь провозимся. Они медленно ушли в сторону леса. С каждым шагом их силуэт отдалялся, и когда он почти скрылся, Ёнджун лениво приоткрыл блестающе-янтарный глаз. — Люди… всегда выбирают самый тернистый путь, только чтобы разделить его с кем-то. И на этом пути... готовы даже пожертвовать собой ради спутника, — тихо усмехается он, перекатившись на другой бок. — Глупо, но… красиво.

***

— Вот объясни мне, Чонин-а, — шепчет Сынмин, — зачем нам идти куда-то под утро, когда мы пол ночи таскали ведра с водой? Тебе не хватило прогулок? Чонин хихикает, и, помолчав с две минуты, отвечает: — Хочу показать тебе одно особенное место. — Вот знаешь, иногда у меня возникает реальное ощущение, что ты бессмертный. Совсем ничего не боишься. — Ты неправ. Есть одна вещь, которую я боюсь. Но я тебе её не скажу, — он расплывается в самодовольной ухмылке и отбегает на два шага, чтобы не получить от Сынмина. Оставшееся время они идут в тишине. Лишь сверчки, создающие свои нежные симфонии, и хруст листьев под ногами её разрушали. А луна, пока ещё не сошедшая с неба, освещала им путь. Когда перед глазами показывается высокое, тонкое дерево, Чонин тепло улыбается. — Мы почти пришли. Пойдем, — он берёт Сынмина за руку, подмечая, что даже в прохладе ночи они по-прежнему остаются тёплыми. Держась за руки, они проходят сквозь последние деревья, и взору предстаёт обширная поляна, почти что поле, посреди которой возвышался небольшой холм. Чонин продолжает вести Сынмина, и вместе они забираются на самую верхушку этого холма. — Помнишь нашу первую встречу? — начинает говорить Чонин, когда они усаживаются поудобнее. Получив кивок, он продолжает. — Это было ровно четыре года назад. Четыре года назад, когда мы встретились, ты спросил у меня, куда я шёл ночью через лес. Так вот, в тот день я шёл сюда, чтобы посмотреть рассвет. Чонин делает небольшую паузу, смотря куда-то вдаль. — Я всегда любил это место. Здесь рассветы особенно красивые. И я подумал, что было бы неплохо показать это место тебе. По сути, мы встретились именно из-за него. Он поворачивается обратно на Сынмина, встречаясь взглядом с его. В этот момент солнце начинает всходить, окрашивая небо в жёлтые с привкусом малины оттенки. Чонин осторожно ложит голову на плечо Сынмина. Тот делает то же самое, оборачивая свой белоснежный хвост вокруг его талии, а потом вдруг произносит: — Мне кажется, я видел тебя раньше, чем на той поляне. — Мне тоже так кажется. Но будем считать, что тогда это была просто шутка ками. — Какая-то несмешная шутка вышла. Знаешь, я бы никогда не подумал, что... мне будет так спокойно рядом с человеком. Спасибо, что остаёшься рядом с таким как я. — Я рад, что ты смог мне довериться. Я бы тоже никогда не подумал, что среди моих друзей будет девятихвостый лис. Особенно с учётом того, каким назойливым я в то время был. — Ты и сейчас такой, — Сынмин заливается хохотом. — Ну спасибо, — Чонин наигранно закатывает глаза и тоже смеётся. И как ни странно, таким холодным, ранним ноябрьским утром не замёрз никто. В сердцах только сильнее разгорался пожар, который, казалось, не в силах потушить уже ничему.

***

— Чонин, Сынмин! Где вы были всю ночь?— с криков начинает Ёнджун. На его лице отражалось беспокойство. Парни многозначительно переглядываются. — Неважно, — отвечает Чонин, прокашливаясь. — Ты выглядишь обеспокоенным. Что-то случилось? — Случилось. Несколько часов назад на наш остров напали. Слова прозвучали как гром среди ясного неба. В один миг тёплое счастье заполонил туман тревоги. — Бомгю-сэнсей уже знает об этом? Ёнджун кивает. — Он передал, чтобы все шли в главный зал. А потом... — он замолк, собираясь с мыслями. — А потом выдвигаемся. Чонин, услышав это, тяжело вздохнул и тихо спросил: — Вы тоже? — Пока ещё неизвестно. Но вполне возможно, что нас тоже призовут. — Тогда будем держаться вместе.

***

На собрании Бомгю передал приказ, который, в свою очередь, был передан ему, как гудзи. Он гласил, что все служители храмов, за исключением неспособных вести бой, должны группами выдвинуться к побережью Хаката и занять места в оборонительных линиях. Приказ, поступивший чуть позже, был уже от главного кицунэ. Он гласил, что живущие при храмах кицунэ по возможности должны так же выдвинуться к побережью Хаката и помочь людям. По итогам собрания решилось, что в бой идут все каннуси, кроме самого младшего – Рики, пару нэги и пару гоннэги, все гонгудзи и Бомгю в качестве лидера. Хёнджину, Сынмину и Ёнджуну тоже не оставалось особого выбора. Ёнджун, как один из верховных, был обязан повести остальных кицунэ. Сынмин сразу для себя решил, что не позволит Чонину остаться одному. А Хёнджин, в свою очередь, хотел выступить опорой для них всех. За два дня все храмы поселения собрались на главной площади. В сумме получилось около двадцати лисов и примерно семьдесят человек. Заранее были подготовлены запасы еды и оружия: более опытным воинам давали катаны, вакидзаси и луки некоторым, менее опытным – яри и танто. На третий день войска под главенством Бомгю и ещё пары гудзи среди людей и Ёнджуна среди лисов выдвинулись по направлению к бухте Хаката. Большую часть дороги никто не ронял и звука. Каждый прекрасно понимал, куда он сейчас идёт. И атмосфера была не из весёлых. Даже птицы, всё время поющие свои прелестные песни, затихли, провожая воинов. Сынмин и Чонин старались идти рядом, насколько представлялась возможность. Их пальцы едва соприкасались, но этого крошечного, почти незаметного жеста им обоим хватало, чтобы ощутить поддержу в непростую минуту. За несколько часов, с учётом остановки для отметки у Дадзайфу, отряд продвинулся на достаточно большое расстояние. На горизонте уже виднелись оборонительные линии. По окончательному прибытию всех отрядов был тут же отдан следующий приказ. Он гласил, что кицунэ и люди должны сформироваться в группы и отправляться на закреплённые за ними сектора. Сынмину и Чонину достались позиции у Гэнко-бори, Хёнджину – немного дальше, за основными укреплениями, а Ёнджуну и Бомгю – на берегу. В воздухе висел солёный запах моря. Медленно, постепенно он заполнялся первыми едкими нотками дыма. Один из воинов тихо прошептал соратнику: «Кажется, начинается». Вдалеке показываются монгольские корабли. Моглолы высаживаются на побережье. Начинается война. Кицунэ и воины сражаются бок о бок. Лучники стреляют по врагу из луков, самураи отчаянно бросаются с копьями. Кицунэ создают иллюзии, пытаясь запутать. В душе расцветает вера в лучшее. Идут часы. Наполненные кровью, бесшумными молитвами и криками, они совсем не жалеют никого. Первый бой всегда пронизан страхом, всегда несёт за собой самые тяжёлые потери и всегда проливает больше всего слёз. Чонин держался, как мог, несмотря на кровоточащие раны. Сынмин помогал людям огненными шарами и иллюзиями. Они сражались рядом, находя друг в друге успевшую затеряться нить привычного спокойствия. Тоненькая нить – но никто не мог подумать, что и ей суждено оборваться. Хаос, лужи крови, громкие крики чаек вперемешку с людскими. Ветер раздувает пыль, замыливая глаза. Бой в самом разгаре. И в какой-то сокровенный миг монгольские отряды начинают рядеть. Появляется запах усталости. Войска обеих сторон истощены. Контроль ускользает из рук, но осталось совсем немного... Чонин успевает подумать, что это почти конец. Совсем скоро монголы отступят, первое сражение будет закончено. Закончено в их пользу. Они смогут выстоять, смогут победить. В сердце зародилась надежда. Ян оборачивается, встречаясь взглядом с Сынмином. Он немного криво, но тепло улыбается, пытаясь передать эту самую надежду, и получает такую же теплую, маленькую улыбку в ответ. А потом взгляд невольно соскальзывает за спину. Сзади готовился нанести удар монгол. — Осторожнее! — тут же вскрикивает Чонин и рефлекторно подлетает к Сынмину, закрывая его собой. Секунда — и тяжёлое копьё с рваным, зазубренным наконечником вонзается прямо ему в спину. По потемневшей от грязи белой ткани стекает алая струя крови. Чонин сползает вниз. Сынмин еле успевает подхватить его и чуть не падает сам, опускаясь на колени. Глаза в панике метаются, не в силах до конца осознать, что происходит. — Ну я же сказал, — он кашляет, — осторожнее. По щеке стекает одинокая слеза. — Какой ты глупый... — шепчет Сынмин. — Я же рассказывал тебе, мы не умираем от обычного оружия... Он прижимает его ближе к себе, пальцами закрывая рану, словно это могло чем-то помочь. — Зачем же ты это сделал? Зачем закрыл меня? — голос срывается на хрип. — Потому что я люблю тебя, — Чонин криво улыбается и вновь кашляет. — Прости, что не решился... озвучить это раньше. — Какой же ты глупый... Глупый, глупый человек... Я тоже... Тоже люблю тебя, — он прижимается ещё ближе, мокрыми глазами утыкаясь в плечо. — Не оставляй меня, прошу... — Мы обязательно встретимся снова... — Замолчи. Ты не умрёшь, — убеждает он скорее самого себя. Но горькие слезы продолжают течь по щекам. — Поцелуй меня напоследок, — пропуская слова мимо, просит Чонин с еле заметным блеском в глазах. Сынмин склоняется ниже, осторожно касаясь губами чужих. Кровь смешивается со слезами, вкус соли и железа режет губы, но это не мешает, отходя на второй план, как и весь мир вокруг. И как только он отстраняется, Чонин по-прежнему тепло, на удивление ровно улыбается. Эта улыбка становится его последней. Затем глаза медленно закрываются. Сынмин остался один. Ветер осторожно колыхал его волосы, а слезы продолжали капать на обессилевшее тело Чонина, с которым, кажется, ушла и часть его собственной души. Всю свою лисью жизнь Сынмин, слыша истории от старших кицунэ о том, как когда-то давно они единожды влюбились в человека и пронесли эту любовь сквозь всю свою жизнь, хихикал и уверенно заявлял, что его эта участь точно обойдет стороной. Когда люди отвергли его, он стал ещё больше уверен в этом. И четыре года назад, когда Чонин впервые пришёл на его поляну и нарушил его спокойствие, он уж точно не думал, что через несколько лет будет отчаянно проливать слезы и шептать слова любви над его безжизненым телом, всё ещё слепо надеясь, что он откроет глаза. «Мы же ещё встретимся, да?»

***

С момента вторжения на остров монголов прошла уже почти тысяча лет. То сражение унесло за собой очень много жизней. В тот день умерли Чонин, Бомгю и Ёнджун. С их храма выстоять смогли только Сынмин и Хёнджин. Тысяча лет изменила многое. Смерть Ёнджуна и ещё нескольких верховных лисов привела к тому, что с каждым годом кицунэ стали рождаться всё реже и реже. На всю планету их насчитывалось не более тридцати, и человечество начало постепенно о них забывать и переставать в них верить. Лисы были вынуждены маскироваться. В конце концов Сынмин стал жить как человек. Несмотря на то, что настоящий возраст переваливал за полторы тысячи лет, он старался следить за развитием и идти в ногу со временем. Но душой и сердцем он всё ещё был в 1274 году. Тогда, когда его мир был ещё живой. Тогда, когда Чонин был рядом. С момента его смерти он так и не смог подпустить к себе ни одного человека. Чонин оставался единственным, кому он когда-то смог довериться, и единственным, кого он когда-либо любил. Ведь кицунэ могут влюбиться лишь раз — раз, и навсегда. А ещё Сынмин ни на секунду не забывал последние слова Чонина. Он верил, что они встретятся снова. И ждал, когда это случится. И когда миру был дарован Хэллоуин, праздник, когда души усопших спускаются на землю к своим родным и близким, чтобы повидать их, он каждый раз наблюдал за людьми и ждал, когда и к нему придёт его человек. Но Чонин не приходил. Проходили века. Год за годом, десятилетия за десятилетиями. Он ждал. Ровно в одиннадцать сорок, за двадцать минут до полуночи, он уходил с праздника в тайное место, которое раньше было их, и ждал. Чонин не приходил. А Сынмин всё равно ждал. Ждал и верил, что он придёт.

***

Наше время. 31 октября. — Хэй, Сынмин! Тебя везде Сону искал. Сказал, мол, хочет услышать совет от опытного кицунэ насчёт чего-то там, не помню. Хёнджин плюхнулся рядом с Сынмином, закинув руку на его плечо. — Всё ещё скучаешь? — он прищурился, пристально рассматривая печальное лицо друга. — Я всегда буду скучать, — вздыхает Сынмин. — А Сону что, твои советы не устраивают? Ты не меньше меня живёшь. — Сону сказал, я дурачок. — Правильно сказал. — Ах ты! — возмутился Хёнджин. — А вот был бы тут Ёнджун... — И ты тоже скучаешь, — он улыбается. — Как думаешь, они придут? Сынмин перевёл взгляд вперёд. Люди вокруг суетливо бегали из стороны в сторону, активно украшая площадь к предстоящему празднику. В маленьком Такео Хэллоуин всегда был необыкновенно уютным. Каждое 31 октября, рано утром все жители выходили на главную площадь и приносили с собой разные украшения и сладости, а потом вместе подготавливали всё к фестивалю. Это дарило празднику, по своей сути не самому весёлому, неповторимо теплую атмосферу. — Насчёт Ёнджуна не знаю. Но Чонин, думаю, придет. Он же обещал тебе, да? — Обещал. Но так и не пришёл. — Не думаешь, что тебе пора забыть его? — Ты лучше других должен понимать, что я не смогу. Чонин был для меня особенным. Я не смогу его забыть. — Тогда продолжай ждать. Рано или поздно он обязательно придёт к тебе, вот увидишь, — Хёнджин хлопает Сынмина по плечу и поднимется с крыльца. — Фестиваль скоро начнётся. Пойдем? Сынмин коротко кивает и тоже встаёт с крыльца. Сначала они вдвоем заходят за Сону. В его доме им приходится торчать около двух часов, помогая ему выбрать "достаточно страшный наряд". Хёнджин предлагал просто принять лисью форму и не заморачиваться, но здравомыслящий Сону эту идею упорно отвергал. По итогу они сошлись на костюме вампира, который Ким надевал в позапрошлом веке. Может, немного старомодно, но зато ни у кого другого такого костюма точно не будет. Когда они приходят на площадь, часы пробивают десять. В это время уже запускались первые фонари. По легенде, именно они впоследующем освещали мертвецам дорогу к любимым, а пугающие тыквы повсюду помогали отпугивать злых духов. — Может, тоже фонари запустим? — предлагает Хёнджин. — Что думаете? — Почему бы и нет, — поддерживает Сынмин. — Я никого не жду, но тоже не откажусь. В этом году фонари как будто особо красивые, и большим упущением будет их не запустить. Сойдясь во мнениях, они отправились в ближайшую лавку какого-то милого дедушки и купили по фонарю. Выйдя в центр площади, они поочередно их запустили. В это время каждый думал о своём. Ещё совсем юный Сону задумывался о том, что когда-то ему, наверное, тоже предстоит ждать кого-то в этот праздник. Хёнджин думал о Ёнджуне, надеясь, что ему хорошо с Бомгю на том свете. А Сынмин, отпуская фонарь, желал, чтобы он ярко освещал дорогу. Вокруг души уже потихоньку начинали спускаться к своим людям. Смотря на то, как они кружат рядом с ними, а те, ощущая их присутствие, улыбаются сквозь подступающие слёзы, глаза словно сами начинали слезиться. Люди не видят, но чувствуют и знают, что они рядом. Это трогало больше всего. Сынмин бросает взгляд на наручные часы. Ровно двадцать минут до двенадцати. Пора идти. Он оповещает Хёнджина, стоящего рядом, что ему нужно уходить. Тот понимающе улыбается и говорит: «Передай ему от меня привет». Сынмин кивает, после чего они прощаются, и он уходит в сторону родного леса. Дорога занимает совсем немного времени, и в достаточно короткий срок он добирается до своей поляны. Как и в далёком 1270 году он садится под самым деревом и прикрывает глаза, начиная отсчитывать минуты до полуночи. Всего десять минут тянулись невыносимо долго, заставляя лёгкое волнение в груди становиться сильнее. Но вот часы наконец пробивают двенадцать. И с по-детски наивной надеждой в душе Сынмин открывает глаза... Ничего не меняется. Он по-прежнему сидит в полном одиночестве, а вокруг лишь тишина. Что-ж, он уже привык. Ему не стоило ожидать чего-то другого. Видимо, для их встречи всё ещё слишком рано. Прошла только тысяча лет... Не такой уж и большой срок, да? — Сынмин? — раздаётся знакомый голос откуда-то сверху. Глаза округляются до невозможности. Сынмин резко подскакивает и оборачивается, не в силах поверить тому, что сейчас видит перед собой. Чонин стоит в паре метрах от него, смотря на него с тёплой улыбкой. Не теряя времени, он тут же набрасывается на него с объятиями и в очередной раз благодарит судьбу за то, что кицунэ. Чонин мягко обнимает его в ответ и ложит голову на плечо. — Ты не представляешь, как сильно я по тебе скучал, — шепчет он, вцепившись пальцами в белоснежную рубашку. К горлу подступает ком. — Я тоже скучал по тебе. Прости, что не смог прийти раньше и заставил ждать так долго, — Чонин проводит рукой по лицу Сынмина, утирая с его щек покатившиеся градом слезы. — Ничего. Главное, что сейчас ты рядом. Не разрывая объятий, они садятся под деревом, теперь уже вместе**, и с нежностью рассматривают друг друга. — Знаешь, мне нужно столько всего тебе рассказать, — начинает Сынмин. — Хёнджин передавал тебе привет. — Ёнджун и Бомгю тоже передавали вам привет. И извинялись, что и в этот раз не смогли прийти. Их все никак не отпускают. — Как они там? — У них все вполне хорошо. Как оказалось, они были родственными душами, поэтому им очень повезло умереть вместе. А вы тут как? — Хоть Хёнджин и не признается, но я вижу, что он скучает по Ёнджуну. Он был ему, считай, как брат. А ещё у нас появился младшенький, Сону зовут. Чем-то, кстати, на тебя похож. Такой же назойливый бывает. — Он мне уже нравится, — хихикает Чонин. — Думаю, вы подружитесь. Они продолжают болтать ни о чём, лёжа в объятиях друг друга. Смех искрится и растворяется в тихих откровениях, а откровения, в свою очередь, утопают в словах любви. За разговорами проходят часы, но никто этого не замечает. Время тянется незаметно. И только когда вдалеке небо приобретает самый тёмный оттенок, Чонин понимает: настало время прощаться. — Тебе точно нужно уходить? — грустно вздыхает Сынмин, обнимая Чонина сильнее. Чонин коротко кивает, поджимая губы. — Тогда... поцелуешь меня напоследок? — Не смогу отказать. Он склоняется ниже, осторожно проводя пальцами по чужой щеке. Расстояние между ними с каждой секундой сокращается всё больше, пока не исчезает совсем. Их губы сливаются в нежном поцелуе с привкусом горечи скорого расставания. Хочется задержаться дольше, продлить хрупкий момент, но оба понимают – нельзя. Отстранившись, они сталкиваются лбами, тяжело дыша. — Это ещё не последняя наша встреча, — Чонин переплетает их ладони. — Мы обязательно встретимся снова. Только дождись меня, ладно? Я скоро вернусь. — Я ждал тебя тысячу лет. Ожиданием меня больше не напугать. Они обнимаются в последний раз, после чего Чонин медленно растворяется в темноте, оставляя после себя лишь еле заметный свет. Сынмин снова остаётся один. Но отчего-то теперь он точно уверен, что они обязательно встрется снова. А на небе тем временем загорелась новая звезда. Родился девятихвостый лис.