Астральные земли

      Астральный лес — их тайное место. Мир образов, теней и энергетических сгустков, куда мать научила Еву выходить, когда той было шесть лет. Их местом была поляна в лесу: скошенная трава, чистое озерцо, а вокруг — смолистые высокие хвои.       Ева помнила, когда впервые туда попала. Момент, когда картинка в голове вдруг стала реальностью, и она вошла в туманные земли пылающей энергии и чистой мысли. Мама сопровождала ее в пути и давала четкие указания: выходишь в астрал — первым делом ищешь огненные врата. Чрез них нужно тотчас пройти: они дают безопасность от темных существ, которые рыщут в тумане. Эти существа не представляют большой угрозы, но заигрывать с ними не стоит. Самое главное, что они не могут попасть за огненную черту: там-то можно гулять где угодно, черпать энергию эфирных земель и видеться с теми, у кого есть билет в те края. Это и вправду были настоящие встречи. Ева с мамой гуляли там, как наяву, а наутро могли обсудить все в деталях: где ходили, что видели и о чем говорили. Потому Ева знала: это вовсе не сны.       Обычно они проходили сквозь врата и шли по тропинке в хвойный лес. Он шуршал листьями, дышал густой влагой и хранил их безопасность. Сквозь пышные ветви на тропу лился рассеянный свет, и они бродили вокруг, исследуя местность, а потом выходили к своей любимой поляне.       В астрал они ходили по вечерам, перед сном, когда мама укладывала Еву в кровать. Они вдвоем закрывали глаза и перешагивали черту. Наутро Ева просыпалась уже одна, проспав всю ночь единым беспробудным сном — из астрала она попадала сразу к Морфею.       Ева взрослела, и мать укладывала ее все реже. Они стали выходить по отдельности — не каждую ночь, но по настоянию мамы минимум раз в неделю встречались в потусторонних лесах и насыщались духовной энергией. Ведь путешествия укрепляли физическое тело. После вылазок Ева неизменно чувствовала себя лучше: энергичнее, здоровее, веселее. Как будто соединялась с невидимой нитью, которая вела к неиссякаемому энергетическому источнику. Поэтому она так мало болела: что бы ни приключилось с ее здоровьем, энергия астрала неизменно вылечивала подкошенный организм, будь то грипп, ветрянка или что-то еще.       Время шло, и Ева так привыкла к этим путешествиям, что научилась считать их чем-то обыденным, простым, такой разумеющейся частью собственной жизни. А переехав в столицу, она быстро обнаружила, что довольно-таки удобно встречаться с мамой в астрале — вместо того, чтобы терпеть самолет или поезд, они прыгали туда по ночам и смотрели друг на друга вживую на той стороне. Иногда это происходило раз в неделю, иногда — в полторы-две. Бывало, в суматошных буднях Ева выматывалась так сильно, что засыпала уже через пару минут после попадания на ту сторону — бывает, только перешагнув огненную черту.       Тогда мама звонила ей на следующий день и со смешливой укоризной говорила:       — Ты опять вчера уснула. Мы даже до поляны не дошли.       И Ева начинала вздыхать и жаловаться, что она устает и у нее совсем нету сил. На этот слабый аргумент мама резонно возражала:       — А вот были бы, если б дошла до поляны! Сама знаешь, там самый мощный поток. Пять минут там — а на следующий день как огурчик. Давай, бери себя в руки и помедитируй сегодня подольше. Хочу хоть немного с тобой посидеть.       Жизнь текла своим чередом. У Евы — офисная работа в столице, муж-архитектор, двухкомнатная квартира, пилатес по средам и любимая кофейня по выходным. У мамы — всё та же одинокая квартирка в провинции, старый кот Федося, разношерстные курсы по саморазвитию и работа в качестве наставницы по гончарному мастерству. Мимолетные дни сменяли друг друга, осыпаясь как листва по осени. За неделями следовали месяцы, а за ними — года.       А потом в один день Ева получила звонок. Звонок из больницы.       На работе у мамы случился инфаркт.       Ева сама не помнила, как покупала трясущимися руками билет на ближайший рейс. Какие вещи побросала в рюкзак, прежде чем рвануть в аэропорт, убедившись лишь в том, что не забыла паспорт. Сколько стояла в очереди на контроль багажа, какую воду брала в магазине и какие пассажиры сидели с ней рядом. По прилете она взяла первое попавшееся такси прямиком до больницы, а там ей сказали, что за то время, пока она летела, мама пережила клиническую смерть.       И находится в коме.       И спустя целую вечность — звонок, сборы, такси, перелет, снова такси и зал ожидания — Ева нашла себя одинокую и потерянную в коридоре отделения реанимации в компании реаниматолога. Пол и стены вокруг укрывала белая плитка. В нос бил резкий запах больницы, смесь хлорки и антисептиков. Реаниматолог с выверенными пропорциями сочувствия и профессионализма объясняла, что именно произошло и чего теперь ждать. Ева слушала, кивала совсем не в такт и не замечала, как по щекам текут слезы.       Мама впала в постреанимационную кому. Надеждой порадовать трудно: прогноз однозначно плохой. Клиническая смерть вызвала гипоксию мозга, что привело к его необратимому повреждению. Мама подключена к искусственной вентиляции легких, но, скорее всего, в ближайшие часы организм перестанет работать. Увы, стандартный сценарий.       Врач продолжала что-то сочувственно объяснять, а Ева про себя повторяла: “Плевать. Мне плевать. Она не такая, как все. Она не умрет. Вы про нее кое-чего не знаете.” И вдруг перебила врача на полуслове тем, что хочет видеть мать.       Еву привели в двухместную палату — ослепительно-чистую, в белых тонах. Мама лежала у окна. Вторая койка пустовала. Еву оставили одну, и на ватных ногах она подошла ближе, вглядываясь в родное и такое неприятно-серое лицо. Обычно здоровая, яркая, пышущая жизнью, теперь мать лежала неподвижная, сухая и блеклая, как восковая кукла — пародия на саму себя. В голубой больничной сорочке, выглядывающей из-под белого одеяла, с поредевшими волосами и дыхательной маской на лице. У кровати стоял ритмично пикающий аппарат. Ровные вздохи машины ИВЛ напоминали звуком раздутие мехов. На мониторе билась зеленая кардиограмма. Ева села на стул и взяла мать за безжизненную руку. А потом заплакала.       Она шептала, бормотала и оплакивала произошедшее, утирая нос сухими салфетками, которые отыскала в сумке. Мать безропотно выслушивала ее малосвязный поток, не размыкая глаз. Ни один мускул не дрогнул в ответ.       Через какое-то время Ева шмыгнула носом.       — Если бы ты только дошла до поляны… Сама говорила — там самый мощный поток. Он бы смог тебя вылечить…       Она запнулась и замолчала. А что, если и вправду получится? Может, мама все-таки слышит? Ева наклонилась поближе и с тенью решимости заговорила:       — Мама, вот что. Если ты меня слышишь — давай встретимся в астрале у ворот. Как и всегда. Прямо сейчас.       Она коротко сжала ее руку и поднялась со стула. На соседнюю кровать она укладывалась с надеждой, что никто в ближайшее время не зайдет в палату. Вряд ли работники больницы поощрят такое своеволие — устроиться на больничной койке в уличной одежде. Впрочем, плевать. Главное попытаться. Ева закрыла глаза и обмякла на жестком матрасе. Вдох. Выдох. Она начала обратный отсчет — от ста до одного, перелистывая числа в уме…       Темнота обступила плотным облаком. Ева огляделась. В туманной мгле она заметила пламя. Врата. Она зашагала вперед.       Вокруг стелилась космическая тишь. Шаги утопали в вязком безмолвии. И в то же время тишину пробивало глухое и мерное пиканье, отдаленное, как будто долетавшее из другого мира. Монитор с кардиограммой, чей звук зашел вместе с Анной в астральные слои. По нему она слышала, что там, на поверхности, состояние мамы стабильно. Вместе с пиканием и вздохами ИВЛ она также слышала шорохи и шепотки: привычные звуки теней, которые скрывались вокруг, но никогда не подходили близко.       На подходе к вратам Ева подняла взгляд. Всполохи огня растянулись неприступной стеной и бросали во тьму всполохи искр. То самое место. С замершим сердцем она огляделась. Никого.       — Мама? — Позвала Ева. Ее зов упал в гулкое безмолвие, как в вату. — Ты тут?       Ответом ей служила тишина.       Она направилась вдоль ворот, оглядываясь по сторонам и окликивая мать без остановки. И вдруг — как во сне — к ней выплыл силуэт. Небрежный, нечеткий, словно второпях накинутый рисунок ее собственной матери. Расплывчатые черты, странные движения, как будто она училась справляться с собственным телом: идти прямо, не отклоняться, не застревать.       — Ева? — Раздался потусторонний шепот.       — Мама!       Ева кинулась к ней. Она боялась, что образ матери окажется призраком — чем-то бестелесным и неосязаемым, — но смогла схватить ее за руку, за сухую плоть.       — Где мы? — Спросила мать, оглядываясь во тьму.       По загривку Евы пробежали холодные мурашки. Голос матери — сбивчивый, тихий и рассеянный — словно принадлежал кому-то другому. Он совсем не напоминал те бойкие, энергичные интонации, к которым Ева привыкла с самого детства. К тому же мама, кажется, вообще не понимала, что происходит. Как будто лишилась памяти… или части себя.       Грудь Евы сдавил ужас. В животе провисла пустота. Она встретила маму, но вся затея вдруг показалась ей безнадежной и глупой. Тем не менее, она бросила все силы на то, чтобы оттолкнуть сомнения и объяснить:       — Мы в астрале, мам. Как и всегда. Помнишь? — Ее голос дрожал не хуже, чем руки.       Мама продолжала витала в каком-то забвении, потому что растерянно спросила:       — Что мы здесь делаем?       — У тебя был инфаркт — помнишь?       — Что?.. Инфаркт?       Ева поняла, что они теряют время, и настойчиво потянула ее к вратам.       — Пойдем. Надо спешить.       — Куда спешить?       — Вылечим тебя. Пока не поздно.       — Но они зовут…       — Кто?       Вопрос повис без ответа. Мама обернулась в темноту. Ева, одновременно испуганно и нетерпеливо, дернула ее за рукав.       — Не слушай их. Слушай меня. Пойдем.       Но мама что-то забормотала. Ева склонилась поближе, чтобы разобрать слова, и тут произошло сразу две вещи.       Туманное пиканье монитора вдруг оборвалось — и превратилось в совершенно ровный, гладкий сигнал, который утверждал остановку пульса. Тут же позади матери возник силуэт. Темное, неразличимое создание, которое ухватило ее за плечи.       И Ева вдруг поняла. Это призраки. Царство мертвых, которые слоняются во тьме. Не могут попасть ни в мир живых, ни за врата астрала. И они хотят взять маму с собой.       — Нет!       Она рванула вперед, чтобы оттолкнуть силуэт, но ее удар пробил воздух. Призрак не пошевелился. А затем начал утягивать мать в темноту.       Ева схватила мать за руки. Она все еще была осязаема.       — Мама! — Рявкнула Ева. — Идем со мной! Прямо сейчас!       Мама растерянно моргала глазами, словно потерянный ребенок.       — Где мы?       — Мы идем медитировать! На ту поляну в лесу — помнишь? Ты же хотела там посидеть.       — Поляна?.. Конечно, хотела… А ты не заснешь? — Усомнилась мать призрачным голосом.       — Не засну — обещаю! — Увещевала Ева.       Уши резал писк остановленного сердца. Черный силуэт тянул маму во тьму. Ева дернула ее ко вратам — и испытала укол облегчения, когда она сделала пару шагов. Ева начала говорить, выдавая первое, что приходит на ум:       — Хоть до утра сидеть будем — у меня завтра выходной. Найдем наш источник — возьмем побольше энергии, чтоб не болеть, а то осенью у всех авитаминоз…       Она говорила и говорила, а ведомая мама шагала за ней. И в тот момент, когда они перешли огненную черту, черный призрак отпал со спины, как скинутый плащ. Ева вела маму дальше и не замолкала ни на миг. А на уши вместо протяжного мертвецкого сигнала снова легло мерное пиканье.       Пип. Пип. Пип.       — Вот же тропинка — не пропусти, — вдруг сказала мама, указывая вбок. Ее лицо стало четче, движения увереннее, и она сжала руку Евы с неожиданной силой. — Ты в детстве всегда ее пропускала. Хотя мне кажется, ты делала это специально, чтоб мы подольше погуляли.       — Сейчас не пропущу. Нам нужно быстрее к источнику. Утром проснемся здоровые и невредимые.       — Да, сейчас же осень, — рассеянно согласилась мать, следуя за Евой вглубь леса. — Авитаминоз. Мы не хотим заболеть.       — Совсем не хотим, — согласилась Ева со слезами на глазах.