Ты разбит, но грани твои прекрасны

      Вечерний супермаркет пестрел оранжевым и чёрным. Тыквы, картонные скелеты и пластмассовые паутины — атрибуты западного праздника, который многие пытались сделать своим. Ренгоку, зашедший за чаем, замер в конце торгового ряда, уставленного хозяйственными товарами.       В школе день прошёл сумбурно и весело, Ренгоку даже немного устал, хоть усталость эта и была приятной. Студенческий совет выпросил у руководства школы разрешение устроить «Тыквенный фестиваль», вместе со всем западным миром отмечая Хэллоуин. Школьники весь день носили рожки, крылья, бинты, кое-кто даже пришёл с макияжем под фотосессию, кого-то выгнали с урока умываться. Повсюду были резиновые пауки, тараканы и змеи: то и дело девчонки визжали от испуга. Смех и шум нравился Ренгоку, поэтому он просто присматривал за небольшим фестивалем, не слишком строго напирая на соблюдение дисциплины в этот день. Однако и ему выпало испытание.       После нескольких уроков труда в его класс принесли гору печенья в виде тыкв, привидений и паутинки. Но среди милых сладостей закрались и те, что явно старались сделать как можно ближе к реальности: шоколадные тараканы, пауки из соломки и какое-то кровавое желе.       — А это парни делали! — оправдывались девочки, — у них волейбол отменился и они к нам на кухню от скуки пробралась!       — Чем же это… — Ренгоку поднял паучка из сладкой соломки, — чем же это он покрашен?       Ножки несчастного страшилки были чёрные, как и полагается паучьим.       — Это просто Орео, — негромко отозвался кто-то из парней.       Ренгоку улыбнулся, увидев, что это был Аказа, который слишком старательно прикидывался, что дремлет, полулёжа на парте и спрятав лицо в сложенные руки.       Учитель с самурайской храбростью отправил паучка в рот. Оказалось, что это просто конфета с палочками из печенья. Аказа как будто затаил дыхание.       — А тараканы? — внимательно спросил Ренгоку.       — Шоколадные, — пробурчали ему в ответ.       Как Ренгоку услышал это в суматохе шумной перемены, оставалось загадкой.       Но тараканы оказались просто восхитительны: финик, залитый молочным шоколадом и раскрашенный под мерзкого насекомого, оказался ещё и с добавлением соли, что усилило вкус шоколада.       — Вкусно! — громкий возглас заставил ребят сначала вздрогнуть, а затем рассмеяться: многие уже привыкли к новому учителю и его привычкам.       Мало кто увидел, как покраснели уши Аказы.       Вечером всё утихло: учебное время закончилось и все разошлись по домам и друзьям. А у Ренгоку из головы не шло зеркало, что раньше висело в учительской. По регламенту его там не должно было быть, но и снимать его никто не торопился. Сегодня же зеркало было разбито, когда Нацуо-сенсей неловко поскользнулся и задел хрупкую гладь кулаком.       Трещины, что паутиной разбежались по поверхности, заходящее солнце осветило, наполнив изломанные дорожки тёплым светом. Ренгоку задержался, глядя на эту живую картину: отчего-то в его сердце затрепетала надежда.       Мужчина думал об этом даже в супермаркете, привычно шагая к полкам с чаем.       Знакомая розоволосая макушка мелькнула в его боковом зрении и Ренгоку отшагнул назад.       Там, между грилями и коробками с зонтами, стоял Аказа. В его руках были три простые белые свечи. Он смотрел на них, будто пытаясь прочесть ответ на невысказанный вопрос. Пальцы сжались, разжались. Он резко поставил свечи на полку, отвернулся, сделал шаг… и снова вернулся, снова взяв их в руки. Его поза, обычно такая уверенная и вызывающая, была сгорбленной и потерянной.       Сердце Ренгоку сжалось. Он понял всё без слов.       Тихо подойдя, он спокойно сказал:       — Обон уже прошёл.       Аказа вздрогнул и нервно швырнул свечи обратно на полку. Они покатились с глухим стуком.       — Я знаю. Просто… Хэллоуин как-то понятнее.       В его голосе не было дерзости. Только растерянность. Ренгоку молча взял свечи, затем твёрдой поступью направился к другим отделам, кивая Аказе следовать за ним. Он взял всё необходимое для маленького, импровизированного Обона: немного готового риса, фрукты, пару палочек. Он не спрашивал, просто действовал, и его спокойная уверенность не оставляла места для возражений. Аказа шёл рядом, изредка вставляя односложные реплики, его взгляд скользил по покупкам в корзине учителя с немым вопросом.       Они вышли в парк. В далёком и безлюдном углу, где стояли совсем старые беседки, что скрипели рассохшимся деревом, даже фонтан был уже выключен. Ветер крепчал, предвещая ночную осеннюю стужу. Беседка частично укрывала от его порывов. Мужчина, не торопясь, разложил покупки на столе посередине беседки. Его движения были ритуально точными, плавными. Он установил свечи, разложил подношения, создав за пару минут крошечный, но правильный алтарь.       — Хорошо бы иметь семейную фотографию на такой случай, — мягко заметил он.       Аказа, не говоря ни слова, достал телефон. Несколько касаний — и на экране застыли улыбающиеся лица. Он поставил телефон перед свечами. Маленький цифровой алтарь был готов.       И тогда Кёджуро начал рассказывать. О возвращении душ, о путеводных огнях, о «лошадях» и «коровах» из огурца и баклажана. Он говорил не как на уроке, а тихо, вкрадчиво, делясь не знанием, а утешением. Заговорил о своём дедушке-учителе, и в голосе его зазвучала тёплая ностальгия.       Аказа слушал, впитывая. И вдруг предложил:       — Поставь и фото твоего дедушки.       Ренгоку фыркнул, смущённо и тепло.       — Не заставляй старика бегать туда-сюда, он уже приходил на Обон. Сегодня всё внимание только тебе и твоей семье.       Аказа замолчал, словно слова кончились. И Ренгоку, видя его затруднение, подхватил нить.       — Дедушка был отличным учителем. Он считал, что лучший способ выучить иероглиф — это прочувствовать его всей кожей. Однажды мы на свою голову попросили его объяснить нам иероглиф «упорство». Так он заставил всю нашу компанию толкать застрявший в грязи грузовик фермера. Мы час возились, мы были грязнее свиней, но когда грузовик наконец выехал на твердую землю…       Аказа неожиданно фыркнул, уголки его губ дрогнули.       — Так это сработало?       — Разумеется! Потому что кроме иероглифа мы выучили, что иногда главная сила — в общем усилии. И что мой дед — чудак.       — Моя мама тоже… выросла в деревне. Она рассказывала и мы… несколько раз ездили туда…       Сбивчивый рассказ полился живее. Ренгоку зачарованно слушал, не осознавая, что прямо сейчас испытывает то же самое чувство, что и при взгляде на то, как трещины в зеркале наполняются светом.       Но с каждым словом Аказы груз его памяти становился тяжелее. Голос срывался, речь замедлялась.       И в какой-то миг резкий порыв ветра с моря ворвался в беседку. Пламя свечи затрепетало и погасло. Экран телефона, освещённый лицами самых дорогих людей Аказы, мигнул и погас, издав жалобный писк — батарея села.       Тишину разорвал сдавленный рык. Аказа, больше не в силах держать оборону, разрыдался, сгорбившись над мёртвым экраном. Он плакал тихо, но безутешно, закрыв лицо руками.       — Это очень тяжело. Но ты отлично справляешься, — голос Ренгоку в темноте прозвучал как якорь. Он накрыл плечо Аказы тёплой ладонью в успокаивающем жесте.       — Неправда! — резко выкрикнул Аказа. — Говорят, что время лечит, но это неправда! Прошло несколько лет, а я… Они… Я не справляюсь!       — Ты пока этого не видишь, но я вижу. Поэтому, пока тебе трудно, верь мне, Аказа. Я — твой учитель! Ты можешь верить мне.       Ренгоку открыл какую-то банку и налил напиток в бумажный стакан.       — Вот, выпей. И поешь. Это обязательно. И легче станет.       — Это алкоголь? — не в силах противостоять эмоциям, Аказа уже просто вредничал, чтобы хоть как-то отвлечься от боли в сердце, — Мне нельзя, учитель убьёт меня.       С некоторым запозданием Ренгоку понял, что Аказа говорит не о нем, а про его учителя по борьбе, к которому Ренгоку сам и отправил Аказу. Какой-то укол заставил Ренгоку быть построже:       — Это просто сок, пей. И кстати называй учителем и меня тоже, как и положено.       И это стало последней каплей. Сквозь слёзы и боль прорвалось то, что сидело в Аказе глубже всего.       — Нет, — выдавил он упрямо, при этом вцепившись в рукав Ренгоку так, будто это был единственный якорь в бушующем море.       Тот рассмеялся, мягко и с облегчением.       — Зови меня учителем!       — Нет! — уже громче, с вызовом.       — Прояви уважение! — настаивал Ренгоку, но в его глазах танцевали искорки.       — Нет! Нет! Нет!       — Но почему?! — изумился Ренгоку.       — Ты мой будущий муж, а не учитель.       — Аказа! — строгость была напускной, пока Ренгоку вытирал ему лицо своим же шарфом. — Такого быть не может и не будет, так что…       — Если бы только мама была здесь! — вдруг вырвалось у Аказы с такой искренней тоской, что Ренгоку чуть не подскочил. — Она бы мои слова подтвердила! Если я вижу тебя своей семьёй, то так оно и будет!       И Ренгоку окаменел.       Трещины в зеркале полностью залились светом, заставляя его сиять непредсказуемыми линиями. Острыми, прямыми, кривыми… Но сиять.       Перед ним был не влюблённый подросток, а человек, чья душа была разбита потерей. Ищущий в нём, Кёджуро, ту самую опору, то самое понятие «дома», которое было так жестоко отнято судьбой. Трещины ждали свой свет. Эта любовь была не легкомысленным увлечением, а чем-то фундаментальным, столь же сильным, как и его горе. И она была направлена на него. На Кёджуро.       — Упрямость эта твоя… От мамы? — спросил Ренгоку, всё ещё пытаясь найти почву под ногами после ошеломительного осознания.       Аказа, успокаиваясь, вздохнул.       — От обоих. Папа тоже такой был.       Ренгоку подавил обреченный стон. Спастись от любви, подпитанной такой наследственной решимостью, было, наверное, невозможно.       — Всё равно зови меня учителем.       — Не буду.       — Я же научил тебя традициям Обона.       — Не буду.       — И это невежливо.       — Не буду.       — Ешь рис.       — Не… Хорошо. Спасибо за еду.       Скоро они собрали вещи и пошли через тёмный парк. Молчание Аказы было теперь задумчивым, а не тяжёлым. У порога его дома он остановился, выпрямился и с искренним уважением и почтением       склонил голову.       — Спасибо, Ренгоку-сан.       Всё равно не «учитель». Ренгоку вздохнул, смирившись, и потрепал его по волосам.       — Иди домой, Аказа.       Но Аказа вдруг поднял на него искрящийся уже взгляд, в котором вновь проснулись знакомые черти.       — Спасибо, Кё-джу-ро!       Имя прозвучало как вызов, как обет и как самая чистая благодарность. От этого открытого, любящего тона щёки Кёджуро предательски вспыхнули. Он резко развернулся и ушёл, не в силах больше скрывать своей растерянности, лишь помахав рукой на прощание.