Нечистые белые крылья

Нож разрывает кожу, вырисовывает звёзды, мгновенно заливающиеся красным. Боль стреляет лёгкостью и наконец даёт возможность сделать вдох. Лёгкие больше не отдают тяжестью, не придавливают вниз, не закапывают в землю. Рёбра словно переломали свои кости, отпустили в свободу.  И Хёнджин точно чувствует свободу. Алая кровь свернулась на запястьях, скрывает вскрытые вены, больше не пускающие кровь по организму. Одинокая слеза на щеке засохла, единственное предвещание конца. Последняя эмоция погасшего огня в груди. Остановка страдающего сердца, молившего о кончине.  Облегчение есть свет. Но смерть открывает глаза, слепит пустотой в груди. Тело отныне не тяготит, разлагается пятном на мерзлом полу. Всё, что осталось — лишь невесомость. Ранее светлый разум оттеняет тьмой, падает вглубь, материализует оболочку снова, обрекает на вечные муки. Голова возносится вверх, вместо белого потолка виднеется пропасть. Нет ничего, только яркий, ослепляющий свет.  Тело кануло в бытие. Хёнджин стёрт. Былое отражение в зеркале треснуло, разбилось, разлетаясь миллионом мелких осколков. Они стремятся впиться в кожу, порезать, остриём удариться глубоко. Но Хван не чувствует ни-че-го. Лишь пустота заполонила грудь целиком, не смея и дальше оставаться бездонно внутри.  Смерть не хочет отпускать, она дала познание мнимой свободы, но не простит заступления за границу.  А что, если смерть — существо, а жизнь её, может быть, кровь или плоть. Смерть нуждается в жизни, присасывается паразитом, высасывая всё. Жизнь — её постоянная спутница, её тень. Смерть не ждёт в конце пути, она растёт внутри жизни. Цикл бесконечен.  Но как из него выбраться? Есть ли возможность? Неужели смерть — существо, способное мыслить и быть. Выбраться на волю означает убить смерть, задушить её разум, вырвать голосовые связки из гортани?  Как покончить с цикличностью?  Взмах крыльев выжигает зрачки, высасывает из них едва уловимую жизнь. Существо перед ним божественно, огромные белоснежные крылья за спиной выглядят донельзя правильно, а глаза пытают чужую душу без жалости. Вены выпирают, грозятся лопнуть, словно желают обнажить стывшую кровь. Пронзающий взгляд выбивает из лёгких весь воздух, отдаёт приказы, жестоко наказывая за непослушание.  Неизвестный наклоняется и слизывает прохладным языком кровь с запястий, срисовывает звёзды, соединяет их в созвездия. А после кладёт свои ладони поверх порезов, бинтует не только наружные раны, но и ожоги внутри. Выжигает льдом под кожей новые, памятные. Тянет за руку в пропасть, не говорит ни слова.  Хёнджин впивается взглядом в окружающую пустоту, дробит своё сознание, обретающее кости. Его пальцы переплетаются с крылатым существом, объединяясь в одно целое, наживо сшивая их вместе. Аллитерирующийся взмах крыльев перемещает в неизвестность, скручивает и плетёт узлы и так пустого желудка. Эта грань ломает и выворачивает сознание, неужели смерть выпустила из цикла?  Или же открыла новый.  Нескончаемая лестница вверх прижимает истощенные тяжестью ноги к ступеням. Взгляд со стороны мерзко насмешлив. Издевается, мучает, жаждет прорвала. Испытывает, достоин ли забраться в глубины, выбраться из бытия, переломать с хрустом и криком все рамки.  Конца нет, но Хёнджин его видит. Пристальное наблюдение высекает болью затылок, не даёт оступиться. Тянет обернуться, взглянуть в пустые глаза — отражение великолепия, но шею без усилий выворачивают, запрещая. Колени дрожат, стопы стёрты в кровь. Останавливаться нельзя. Прерывание равняется греху, наказуемо без возможности исповеди. Путь, длинною в вечность, награждаем неизвестным, но преданным желанием прикоснуться к холодным губам своими, обдать их горячим дыханием, согреть, удерживает в муках.  Терпение без лимита. Хёнджин живёт этим страданием всю жизнь, без усилий отдаёт себя во власть чужих рук. Все обещания самому себе сопротивляться теряются в бездонной дыре. Покончил с собой в попытке обрести силы, позорно просил о воле, а погряз в очередном подчинении. Сколько не пытайся избавиться от контроля, отречься от страданий, похоронить себя, кроваво-алые колени от мольбы будут вдавливать кости в пол, приковывать, отвергая все надежды на спасение.  Вспышка ломает хрусталик внутри глазного яблока, отбивая на замкнувшихся веках муки разочарования, прозрение настигает лишь в высоте. Тепло плавит руки, холодные прикосновения чужого тела удерживают навесу. Под ногами расходящаяся пустота, мир сузился до несуществования. Всё, что осталось является ничем. От становления им спасают руки, не дающие упасть. Те самые, что хочется держать. Те самые, что невесомо прикасаются к коже, проходясь мурашками. Те самые, что никогда не сравнятся ни с чьими.  Те самые, что шепчут «держись крепче».  Секунда и Хёнджин падает. Хван всегда был ничем, и ничто  — его тело, его обитель. Боль его самый верный друг, не покинувший его даже после смерти. Она сопровождает его словно привязана нитью, прочно вплелась в ткани, став часть днк.  Кожа жжётся и рвётся под лопатками, позвоночник искривляется. Тело перестраивается — перерождается во что-то новое, в нечто нечеловеческое. Раскалывается каждый позвонок, агонией пробирается в плоть. Кожа на спине истончается, ранами просачивая острые выступы. Хёнджин кричит проклятой тишиной, она выела дыру в гортани.  Боль пронзает тело целиком, режёт изнутри, вырастает лезвием. Взмах крыльев за спиной вытаскивает из бесконечного падения в пустоту. Хёнджин облегчённо выдыхает из лёгких пар и вздымает голову вверх, а после застывает в непонимании. Если он там, то кто его держит? Осознание бьёт под дых, выдавливает глазные яблоки, хочется ослепнуть, ничего не знать.  Не знать, что эти крылья его собственные, его личное проклятие.  Былое тело исчезло, новое не ощущается своим, обыденная оболочка. Неумелые попытки взлететь ввысь давят взглядом, ожидая единство неумолимого успеха. Одна мысль способна заставить унестись и слиться в потоке кислорода. Материя поддаётся, переносит в его личный рай ад.  Безразличный взгляд читается томным, желание искушает Хёнджина, снова проверяет на прочность. И тот сдаётся. Холодные губы плавят, подавляют, надавливают на бездыханную грудь. На чужом языке чувствуется вкус собственной крови, слаще любого десерта. Пристально смотрящие глаза видны даже сквозь замкнутые веки, и Хвану становится хуже, становится мало. Но большего он не получит, не посмеет вкусить, — лимит.  Смерть непреклонна, она сторожит границу. Проклятие шепотом читает приговор «об-ре-чен». Цикл течет снова. И снова, и снова, и снова. И если смерть существо, а мы лишь раны на теле его, то Хёнджин существует затянувшимся рубцом, въевшимся шрамом.  Если смерть существо — то Ли Феликс точно воплощение его.