Сказки

— Пропустите, пропустите! — восклицает кто-то в толпе, активно размахивая тощими костлявыми руками. — Фай, помоги толпу сбагрить. — Уважаемые! — кричит пухлый мужчина средних лет, названный Фаем, обращая на себя внимание людей. — Хуа Чэнжу идет! И толпа правда расступается, пропуская его. Его, самого Хуа Чэна, собственно, и устроившего весь сегодняшний вечер. Он протискивается сквозь фонящую недешевым алкоголем и дорогими духами кучу народа, пытаясь найти свободное место на переполненной палубе.  Хуа Чэн почти искренне улыбается, с огромным интересом рассматривая разномастность собравшихся здесь людей. От его внимательного взгляда не ускользает и количество человек, вполне способных оставить здесь сегодня целое состояние.  Бордовая рубашка, отливающая на свету чёрным, застегнута не до конца, но это часть его собственного стиля: что-то вроде человека, не следующего дресс-коду и ограничениям, а задающего их самостоятельно. Тёмные брюки, свободные и украшенные в нескольких местах цепями, мягко покачиваются при каждом его шаге, звоном навешенных цепочек сопровождая хозяина в теперь уже почти полной тишине.  Тихие шепотки сопровождают Хуа Чэна до второго этажа палуб — всего их два, а первый занят каютами личного пользования.  В принципе, сам корабль достаточно хорош: большой, широкий, дорого обставленный и предоставленный ему не за такую уж и высокую цену. Роскошно и выгодно. 

Такое ему по душе. 

Он окидывает взглядом притихший зал, толком не акцентируя внимания ни на чужих уже проигранных ставках, ни на явно перебравших людях, ни на начинающих буянить парочках. Не то чтобы без него этот вечер был бы другим, нет. Хуа Чэн не думает, что кто-то малознакомый или вовсе с ним не знакомый лично заметил бы разницу. 

Но его знакомые бы заметили. 

Друзей у него нет. 

На самом деле, он давно хотел это сделать. Не устроить этот вечер, а скорее познакомиться с тем, без кого он бы не состоялся. С тем, у кого он этот корабль, собственно, арендовал. С тем, в чье существование не верит и до сих пор думает, что все рассказанные про него и его происхождение истории — сказки.  А сказки свойственны быть надуманными, преувеличенными. Банально вымышленными с нуля. И Хуа Чэн никогда не верил сказкам. 

Да и ему их не рассказывали. 

Мама укладывала его спать историями прошлого, баюкала давно забытыми легендами и пела старые-старые колыбельные, отзывающиеся в памяти парой слов и складной мелодией. Но сказки? 

Никогда. 

Ему далёка вся эта романтическая глупость с хорошим финалом. Он в неё не верит.

Истории о любви не похожи на сказки. 

Истории о любви всегда болезненные, некрасивые и пугающие. Они должны учить чему-то, давать какой-то урок. Даже если жестокий и сложный. Это всё равно лучше вздорных мифов.  Он читал в старых, запыленных книжках. Читал, что когда-то по земле ходили боги и демоны, что раньше государства теснились различными храмами вообще всего. И его, по большей-то части, никогда не трогали исписанные листами истории этих божеств. 

Его всегда волновал конец. 

Конец, которого в этих сказках почти никогда не было.  Юноша, проливший вино и вознесшийся после тяжелого дня.  Принцесса, ставшая императрицей и в тот же миг перерезавшая себе горло.  Генерал, сломавший свой собственный меч.  Наследный принц, угодивший богам.  Всё это звучит так волшебно и красиво, что невольно задумываешься: кто и под чем смог такое придумать. 

Хуа Чэн не верит в сказки. 

Но даже у сказок должен быть конец.

Из мыслей его вырывает доносящаяся из другой части палубы музыка. Вообще, в программу включен танцпол и живое пение, но это планируется ближе к ночи, когда все тугие и не самые умные толстосумы добровольно оставят ему свои деньги ставками. Электронная скрипка. Ого. Хуа Чэн пропихивается через очередь в другой зал, стараясь несильно выделяться в толпе сейчас. Иногда можно побыть безликим. Безымянным. Ему иногда даже интересно действовать анонимно и помогать кому-то просто так. Потому что делать что-то плохое анонимно смысла попросту нет.  Второе помещение встречает его большей структурированностью и меньшим шумом, что, вообще-то, достаточно приятно. Играет что-то плавное, не въедливое и не раздражающее, только расслабляющее. Скрипку старается сопровождать иногда затихающий синтезатор, и их дуэт правда звучит фантастически.  Массивные хрустальные люстры освещают лица игроков, давая разглядеть в глазах одних алчность и наслаждение, а в других — отчаяние и боль. — Му Цин, я понимаю, когда ты начинаешь блефовать ещё до того, как ты в принципе начинаешь. Ты побледнел сильнее обычного, а еще чешешься весь. Я знаю, что ты врешь, сдавайся уже! — кричит Фэн Синь, поправляя свои короткие волосы влажной ладонью. Ему явно стоило бы надеть рубашку на размер больше, потому что пуговицы на этой так и норовят то ли разорваться и показать всему кораблю всю душу военного, то ли влететь кому-то в глаз, чтобы позволить этому «кому-то» сделать самый правдоподобный косплей на самого Хуа Чэна — одноглазый.  — Я чешусь, потому что у меня аллергия на отсутствие интеллекта, — шипит Му Цин, сдувая с лица закрывающие обзор пряди. Да, возможно, Фэн Синь прав, и он правда сейчас бледный, но он бледный всегда — сказывается сидячая работа в лаборатории. Му Цин нарочито отворачивается, вдыхая полной грудью.  

Когда-нибудь Фэн Синь перестанет курить. 

— Если бы ты потратил на изучение правил столько же времени, сколько ты тратишь на свою эту Цзянь Лань, то смог бы понять своим куриным мозгом, что у меня стрит. Фэн Синь издает нечто среднее между фырканьем и рычанием и швыряет на стол свои карты. Му Цин с торжествующим видом тянет к себе небольшую стопку фишек. — У неё ситуация трудная, а я помочь ей хочу… — бормочет он себе под нос ответ, который Му Цин так и не услышал. Хотя, наверное, ему всё же стоило. Возможно, Хуа Чэн намекнет ему. 

Возможно. 

Он проходит дальше, перебирая пальцами пару игральных костей, подходит к бару и садится недалеко от Пэй Мина, с которым у них…

Трудные отношения. Мягко говоря. 

— Да ладно тебе, Уду, — говорит Пэй Мин, смотря куда-то в сторону, туда же, куда обращен взор его собеседника. — С ним всё будет в порядке. — Это уже третья партия, — начинает он и скрывает тяжелый вздох бокалом красного сухого вина. — Две предыдущие Цинсюань уже проиграл. — Ну, — задумывается Пэй Мин, стараясь найти хоть что-то положительное и хорошее в расточительности его младшего брата. — Он наберется опыта..? — Да ты сам в это не веришь. Это, — Ши Уду кивает в его сторону, — пустая трата как денег, так и времени. Хуа Чэн не спешит напоминать о себе. Он просит у бармена бокал виски, и пока ему его делают, поворачивается в сторону объекта спора — Ши Цинсюаня.  Общество часто не понимает, как такие разные по темпераменту, характеру и поведению люди могут быть из одной семьи. 

Гордый, часто закрытый в себе и очень сдержанный старший. 

— Всё на красное! На красное..! — восклицает Ши Цинсюань, обмахиваясь изящным веером. И даже Хуа Чэн не может не подметить это — он правда выглядит до невозможного элегантно. — Я чувствую, сегодня удача на моей стороне! Принесите мне еще фишек!

Эмоциональный, добрый и моментами слишком общительный младший. 

— Цинсюань, ещё немного и твоя «удача» превысит два твоих гонорара.  — Но это же весело! — он берёт принесенные фишки. — Кто не рискует — тот не пьет шампанское!

Но люди забывают. Очень часто забывают, что…

Крупье, невозмутимый мужчина в идеально выглаженном фраке, запускает шарик. Он катится, замедляется около красного, чтобы тут же ускориться дальше, и замирает… на чёрном. Ши Цинсюань издает полный разочарования и недовольства полукрик и чуть ли не валится на только что вновь проигранные фишки. Ши Уду тихо вздыхает, поджимает губы и вежливо просит бармена долить вина в его бокал. Нет, он не зол, не разочарован или что-то в этом роде, он просто…  Ему не нравится, что его брат грустит и не делает абсолютно никаких выводов. Но Ши Цинсюань любит быть центром внимания, поэтому Ши Уду просто мирится с этими его выходками.

Семьи — это сложно.

Сейчас внимание Хуа Чэна сконцентрировано на Пэй Мине и братьях Ши, поэтому он не может видеть внимательный взгляд двух черных глаз, перемещающийся с него на остальных людей в зале и обратно.  Откуда-то со спины к нему подходит юноша, садится на соседний табурет и просит у мимо проходящего официанта с до боли крупными синяками под глазами закусок. Фирменных закусок. О каких фирменных закусках идет речь Хуа Чэн не знает, но решает не спрашивать. — Ваши глаза… Это линзы? Выглядит необычно, но Вам определенно идёт. Юноша хихикает, поднимает взгляд радужек разного цвета на Хуа Чэна, и выражение его лица нельзя описать никаким иным словом, кроме «ехидного».

(Хотя Хуа Чэн больше склоняется к «гаденькому».)

— А ваши? У вас правда нет глаза, или вы просто так скрываете его повязкой? — весело отвечает он, хитро прищуриваясь, и его глаза будто бы светятся. Алым, отливающим чем-то настолько знакомым, близким… Хуа Чэн скользит взглядом по его одежде и понимает, что именно ему напоминает это сияние. — У вас какой интерес? Практический или теоретический? Осенние листопады вечером, когда солнце заходит, подсвечивая лучами всё, до чего способно дотянуться.  — Зависит от того, с какой целью интересовались вы.  Один глаз этого юноши зелёный, яркий, броский, а второй — более темный, тусклый, граничащий между чем-то красным и оранжевым.  — Хм, — Хуа Чэн на секунду задумывается, следя за изредка покачивающимися серьгами в виде кленовых листьев у собеседника, и уверенно увиливает от вопроса: — Мою повязку можете считать образом. Чем-то вроде акцента, который нацелен въесться в память людей.  — Ого, — драматически выдыхает юноша, принимая поднос с закусками. — Как вы ловко извернулись. Постой, будь добр, принеси ещё немного мартини. — Тебе не кажется, что ты выпил уже достаточно? — отвечает на запрос официант. — Мне кажется, что количество алкоголя, которое я уже потребил, не должно тебя касаться. — видя, что его грозная аргументация не помогла, он, закрыв глаза, добавляет. — Пожалуйста, Инь Юй, принеси мне последний бокал.  — Я передам Лан Цяньцу, чтобы он за тобой смотрел в оба глаза.  —…хорошо. — недовольно соглашается этот странный юноша, и Хуа Чэн не может не улыбнуться тому, насколько смешно он дуется.  — Как Вас зовут? Юноша, только что провожавший такого же странного официанта взглядом, резво поворачивается и немного грустно улыбается.  — Вы меня не узнали?  Хуа Чэн не узнал. Он отрицательно мотает головой, вопросительно изгибая бровь. — Жаль, очень жаль.. — юноша облокачивается о барную стойку, подпирая ладонью щеку, и прикладывает несколько пальцев к виску, замолкая на несколько мгновений. Хуа Чэн косо посматривает на него и делает глоток прохладного виски. Он никогда не понимал людей, которые напиваются до самого мероприятия. Особенно, если напиваются они дешевым пойлом. Просто бессмысленно и противно. — Шуо. — Что? — Мое имя. Можете называть меня Шуо. — Вы сказали, что я мог вас узнать. Кто вы? — Я помощник господина Хэ. Один из немногих, прошу заметить. Извиняюсь за такую вольность, я думал, что вы можете меня помнить. — Шуо хватает одну из принесенных официантом булочек, откусывает ее и, видимо, что-то осознав, пододвигает тарелку к нему. — Они очень вкусные, таких здесь больше нет нигде. Если хотите, то можете угоститься, я не буду возражать. — Благодарю за предложение, — он берет одно маньтоу и начинает рассматривать его. Мало ли. — По какому поводу Вы подсели ко мне?  — А? — Шуо глотает кусок, переваривает вопрос и отвечает моментально, не думая. — Я скучал.  — В зале полном игр? — Я вырос в доме «Игрока». Я насытился этим за свое детство и юность. И закуски не отравлены, не бойтесь, отравленные закуски отвратительны, я бы не стал такие есть. — А что Вы делаете, как помощник… «Господина Хэ?» — прежде, чем отправить еду в рот, он решает уточнить некоторые недомолвки.  — Бегаю по капризам, иногда выбираюсь навестить его…поместье, кормлю его рыбок. Не больше.  Хуа Чэн пожимает плечами, кусает булочку, и она правда оказывается вполне вкусной. — О, спасибо тебе, — тянет Шуо, забирая у официанта бокал с, кажется, мартини. Он делает небольшой глоток, снова поворачиваясь к Хуа Чэну. — Я же говорил, что они вкуснее тех, что на столах.  Хуа Чэн только кивает, переключаясь на окружающий их хаос.  Работники освободили немного места в центре зала, отодвинув некоторые столы, и люди пошли кружиться, повинуясь приятной музыке живого исполнения. Он может разглядеть там Ши Цинсюаня, достаточно настрадавшегося за четыре проигрыша подряд, в паре с какой-то незнакомкой, — возможно, одна из актрис, с которой у них совпала одна из съемок. Пэй Мина, утащившего Ши Уду с собой «хотя бы постоять». Хуа Чэн готов поставить сотню-другую на то, что к концу вечера они как минимум будут вместе танцевать. Линвень — известная журналистка, завоевавшая сердца читателей смелыми статьями и разоблачениями — чаще всего на мужчин, — сейчас сидит за столиком, где играют в покер. Однако Хуа Чен не может не отметить, что с её умом и умением скрывать настоящие мысли, она запросто обыграет Фэн Синя. Чего точно не скажешь про Му Цина. Вот с ним-то она и провозится дольше всего. Он бы даже сказал, что их шансы на победу равны.   В остальном всё спокойно. Фай и Сян, скорее всего, сейчас в соседнем зале, тратят те фишки, что он им выделил перед походом сюда.  В принципе, всё идет отлично. Даже прекрасно. А главное, что без драк. По крайней мере, пока. — Спасибо вам, Хуа Чэнжу, — выводит его из небольшого транса Шуо, вставая. — За всё. Мне, к сожалению, нужно покинуть вас. Надеюсь, что судьба сведёт нас когда-нибудь снова.  — Пусть удача сопровождает вас в пути, Шуо. — Отвечает он, доедая булочку.  Воистину странный юноша, но до чего же интересный.  Насидевшись и немного выпивши, Хуа Чэн покидает зал, выходя к коридорам. Всё же, это интригует. Странные ситуации, древние и почти забытые всеми истории и непонятные совпадения.

Водный Демон.

Повелитель чёрных вод, погибель кораблей.  Человек, кому изменили судьбу и не дали прожить счастливую жизнь.  Хуа Чэн не верит в смену судеб и магию, но, если представить, что история, которую он слышал в городе Богу правдива, то… Невероятно талантливый юноша из бедной семьи, которого резко начали преследовать неудачи.  Заваленный экзамен. Похищение невесты и младшей сестры, в ходе которого погибли обе. Заточение в темнице. Смерть сначала матери, а потом и отца. Присвоение его заслуг другими.  Хуа Чэн может понять, почему этот юноша вырезал заправляющих в той деревне торговцев. 

Они правда заслужили это. 

Но неудачи не перестали преследовать юношу.  Он утонул, и умер из-за того, что вода поглотила его полностью.  Хуа Чэн не верит в сказки. Не верит и в мистику, но некоторые детали слишком неслучайны, чтобы игнорировать их.  Одна состыковка? Случайность. Две? Совпадение. Но три?

Три это уже закономерность. 

Говорят, что у того юноши была фамилия Хэ. Но людям часто свойственна богатая фантазия и умение додумывать то, чего никогда не случалось. С другой стороны, прошло более тысячи лет, и всё это — старые истории, интересные только филологам и филологам-любителям.  Около иллюминатора Хуа Чэн видит одиноко стоящую фигуру, рассматривающую просторы вод. У неё длинные черные волосы, собранные в высокий хвост, простые темные одежды, ничем особенным не выделяющиеся, и бледная кожа. Не ему судить, он сам не отличается здоровым вешним видом, но у этого человека видны сосуды и вены. Не то чтобы это его пугает, нет, скорее наоборот влечёт некой загадочностью и сюрреалистичностью.  — Если тебя что-то интересует — спрашивай.  Этот человек заговаривает первым. Интересуется. Обозначает что-то вроде границ? Хуа Чэн не уверен. Сейчас он не уверен ни в чем, что когда-либо знал.  Его голос.. хриплый. Он бы обманул самого себя, если бы сказал, что это прозвучало скучно. Нет, скорее, он бы со знанием дела и деталей прокричал, что его голос привлекательный.  — Как проходит Ваш вечер?  — Прекрасно. Только немного голоден, но не думаю, что буду оставаться таковым долго. — Спокойно, будто отчитываясь, произносит он, не отрываясь от рассматривания чего-то на горизонте. В воде что-то болтыхается, булькает и тревожится, но не всплывает наружу.  — Вы могли бы пройти со мной в зал, там прекрасные угощения, много народу и игр, которые могут скрасить досуг.  — А ты интересный. — Не могу не сказать про Вас того же.  — Только я голоден не в этом смысле.  Хуа Чэн не знает, что он имеет ввиду, но это однозначно его интересует.  — Тогда игры? Не хотите сыграть со мной?  — Сыграть с самим Хуа Чэном? Едва ли я смогу обыграть Вас хоть в чем-то. — Говорит он, и в его голос просачиваются нотки искреннего веселья и сарказма.  Хуа Чэн не до конца понимает, почему этот человек произнес это с такой интонацией, но его и не это интересует.  — Я настаиваю. Можем присоединиться к остальным, — стоит на своём Хуа Чэн, внимательно наблюдая за почти безэмоциональным мужчиной.  Этот человек необычный. От него веет чем-то вроде холода или сырости, и он не дышит. Либо, он дышит, когда Хуа Чэн моргает. 

В этом ему ещё только предстоит разобраться. 

— Не думаю, что сейчас у вас есть то, что может меня заинтересовать.   — Это значит, что когда-то было?  Хуа Чэну не отвечают. Его не игнорируют, нет, этот мужчина поворачивается к нему, скептически осматривает его нечитаемым взглядом впалых глаз и тут же прячет свой взор.  — Не уверен. — Голос этого человека слегка подрагивает, но Хуа Чэн этого не слышит, и это не удивительно — они знакомы пару минут от силы, а он — отличный актер. — Пока вы не согласитесь сыграть со мной, я не уйду. Я не могу проиграть Вам на этапе обсуждения.  Хуа Чэн наблюдает за чужой реакцией, но ничего толкового, к сожалению, не видит. Только чернота глаз и непонятный взгляд. Он бы даже сказал, что его взгляд кажется древним.  — Можешь. Всегда мог. Я далёк от этого, говорю же, — он тяжело вздыхает, понимая, что его не понимают и понять не могут.  — На моём мероприятии не будет людей без компании. Только если Вы сами меня не прогоните, но, — он делает небольшую паузу и поворачивается к иллюминатору. — Что-то мне подсказывает, Вы не совершите такую грубость.  — Значит, ты меня не знаешь, — отвечает этот мужчина, отведя взгляд. — Закрыли тему. Я не пойду с тобой.  — А с кем-то другим Вы бы пошли?  — Закрыли тему. — он отворачивается от него, снова погружаясь в себя и свои мысли.  А Хуа Чэн?  А он остается рядом, надеясь, что этот любопытный мужчина передумает.  Их не окружает тишина, нет. Их окружает обилие различных шумов из разных мест: громкие разговоры из залов, звук ударов воды о судно и играемая оркестром — к которому уже присоединился барабан — музыка.  Первым эту атмосферу не выдерживает, как ни странно, Хуа Чэн. Что-то странное с ним творится рядом с этим мужчиной.  — Я смотрю на вас уже некоторое время неотрывно. Вы не дышите.  — Не то чтобы я нуждался. — Он откидывается назад, взмахнув волосами, и начинает смотреть Хуа Чэну в глаз.  — Почему? Как это возможно?  — Хуа Чэн, ты знаешь ответ. Где-то в глубине твоей души, я знаю, он уже известен.  — Кто вы? Почему вы согласились одолжить мне свой лайнер? Почему не хотите присоединиться к общей компании? — он безостановочно сыплет вопросы, не понимая, за что лучше зацепиться и спросить первым. Слишком много странных и непонятных вещей, на которых у него нет ответа. — Слишком много вопросов за раз, ответы на которые ты уже знаешь. Просто подумай. — Вам не нужно дышать. Ваши глаза впалые, а кожа совсем тонкая и бледная. Вы пахнете сыростью и совсем холодны.  — Скажи же: кто я?   Хуа Чэн не знает. Он не может знать..! Нет ответа, который ему бы казался логичным и складным.  — Вспомни, видел ли ты меня раньше. Вспомни, можешь ли ты меня знать. Вспоминай. — Вы призрак? Небожитель? Кто вы?!  — Пф, — он фыркает, закатывая глаза. — Небожитель? Хуа Чэн, ты серьезно? Это даже не смешно. Видимся впервые за последние пару столетий, а ты…  — Демон. Ты князь демонов. Непревзойденный.  — А имя? Вспомнишь моё имя? — в его потухших и безжизненных глазах появляется что-то светлое, похожее на… надежду..?  Хуа Чэн не знает его имени. Только титул, если он правильно сопоставил все детали, и фамилию. Но не имя.  У него, честно говоря, нет никаких вариантов, но… — Хэ Шэн.  — Вау. — Твоё имя — Хэ Шэн?  — Детское имя. И я удивлен, что в твоей памяти всплыло именно оно. Это интересно. Хуа Чэн не знает, откуда. Не знает почему. Но он всегда был по своей натуре любопытным и падким на что-то необычное. — Пойдем в зал, к остальным, — снова пытается Хуа Чэн, не сдаваясь от всего нескольких отказов. И не таких он прогибал под себя. Хэ Шэн сводит брови к переносице, меняется в лице — оно становится менее нечеловечным и более живым — и кивает.  А ему, Хуа Чэну, остается лишь ошарашенно наблюдать за тем, как тело и внешний вид демона меняются за миг. О том, что он сам так когда-то умел, Хэ Сюань не упоминает. Не собирается напоминать об этом конкретно сейчас.  — Ты идешь? Или твои уговоры были пустыми словами?  — Я никогда не бросаю свои предложения на ветер, — отвечает ему Хуа Чэн, наконец выходя из непонятного транса. — Это работает только с венами-кожей-глазами или ты можешь изменять что-то более масштабное?  Его вопрос утопает в тишине, и длится она достаточно долго для того, чтобы он подумал, что ответа уже не будет. Но Хэ Шэн снова удивляет его своей реакцией: смехом. Он просто начинает смеяться, и Хуа Чэн совершенно не понимает, что сделал не так.  — Странно, конечно, слышать этот вопрос от тебя, — Хэ Сюань вытирает несуществующие слёзы, успокоившись, и явно над ним издевается. — Могу, но я никогда не был профессионалом в смене облика.  Хуа Чэну до странного сильно почему-то хочется что-то съязвить и, по-хорошему, стукнуть эту нечисть, но пока он не знает всего — выкидывать подобное опасно.  С другой стороны, когда его эта опасность останавливала?  Им требуется всего несколько минут, чтобы дойти до зала и остальных гостей.  Люди стали гораздо более активными, развязными и открытыми — привыкли к окружению, расслабились и подвыпили. Как же сильно алкоголь влияет на разум. Как же хорошо, что Хуа Чэн почти не пил.  Фэн Синь и Му Цин, видимо, не смогли выиграть у Линвень, потому что оба сидят в баре, запивая проигрыш. Ши Цинсюань всё еще пляшет, утянув за собой видного, вроде как, архитектора — Хуа Чэн смутно помнит профессию этого парня, а имя.. Мин И, если, конечно, ему не изменяет память. Пэй Мин так и не смог уболтать Ши Уду на хоть какой-то танец, но сейчас и не конец вечера. Всё только начинается.  Они садятся за стол, крупье слегка косо посматривает, но ничего не говорит и ждёт, пока они назовут игру. Хуа Чэн не спешит решать за своего спутника, просто ожидая чужого ответа на незаданный вопрос. Хэ Сюань резко выдыхает, поднимает взгляд к потолку, на люстру. Она слепит ему глаза, поэтому он быстро опускает голову.  — Блэкджек.  Крупье слушается, мешает карты, а Хуа Чэн завороженно смотрит на так гармонично здесь сидящего Хэ Сюаня. В нем просыпается странное чувство, чувство настолько знакомое и близкое, будто оно является его частью. Нет, не является.  Всегда являлось и было где-то здесь, в грудной клетке, теплилось всю жизнь, с самого рождения, ожидая нужного часа. Хуа Чэн рефлекторно ставит несколько зелёных фишек, все еще не отрывая взгляда от Хэ Шэна, расслабившегося окончательно и просто следящего за эффектными движениями рук дилера. Что-что, а на ценящего пользу и эффективность Хуа Чэна работают только профессионалы.  — Ваша ставка, Господин..? — Хэ Сюань, — отвечает ему он, выставляя одну чёрную фишку. Хуа Чэн в восторге от его грации и подачи себя.  — Ставки сделаны.  На стол ложатся шесть карт: два короля у Хуа Чэна, тройка и туз у Хэ Сюаня и дама у крупье.  — Стик, — спустя мгновение говорит Хуа Чэн, уже зная, что сделает его спутник.  — Хит.  — Ставки не меняете, господа?  Они оба отрицательно машут головами.  Крупье кладёт ещё одну карту Хэ Сюаню. Десять. Он, кажется, сдерживает недовольный вздох.  Открывается вторая карта дилера — восьмёрка.  — Чёрт.  — Мм, — самодовольно хмыкает Хуа Чэн, которому крупье отдает фишки, их же у Хэ Сюаня забирая. — Однако это было рискованно.  — Не вижу смысла играть без риска. Будете ещё?  — Ещё спрашиваете.  Хуа Чэн ставит две чёрных. Почему-то он уверен в своей ставке.  Хэ Сюань также ставит одну чёрную. Почему-то он уже не уверен в своей ставке, но теперь это исключительно вопрос чести.  Крупье раздает карты. У него — девять. У Хуа Чэна — девять и десять. У Хэ Сюаня пять и четыре.  Нет, ну это уже проклятие какое-то.  — Дабл, — произносит Хуа Чэн и кладет ещё две фишки, совершенно уверенный в правильности своего выбора.  —…хит. — бросает Хэ Сюань, выстукивая пальцами на столе какой-то ритм, и получает туза.  Крупье переворачивает свою карту. Двойка. Он берёт ещё одну, переворачивает, и это семерка.  Хуа Чэн снова победил.  — Блять.  — Ещё одну партию? — Хэ Сюань бы сказал, что улыбка Хуа Чэна похожа на оскал ягуара, охотящегося на свою жертву. 

Что ж. 

Это в нем не изменилось. 

— Я не могу выйти отсюда, ни разу не выиграв.  Хуа Чэн кивает со знанием дела, закрывая улыбку ладонью. Но вот его плечи всё равно продолжают трястись.  — Давайте пари.  Хэ Сюань не особо впечатлён, судя по изгибу его брови, но он не говорит ничего против. — Если я снова выиграю, в третий раз, вы расскажете мне одну сказку.  — Сказку?  — Историю, — он прокручивает кольцо на среднем пальце, — если тебе так более привычно.  — Какая история тебе нужна?  — А это я скажу только после твоего согласия на пари. — мотает головой Хуа Чэн, прекрасно понимающий, как правильно договариваться.  Надо создать видимость того, что его собеседнику сделка тоже интересна.  — Допустим. Но что я получу в случае своего выигрыша? — он понижает свой голос для пущего эффекта незаинтересованности.  Жертва попалась в ловушку. Она уже согласна, и вторая ставка уже не имеет никакого значения.  — Любое твоё желание.  — Как расточительно.  — Я уверен в своей удаче. — Я согласен.  — Тогда ещё один раунд?  — Ещё один.  Хуа Чэн уверен в его исходе. 

…был уверен.

 У Хэ Сюаня ничья с крупье — у обоих по восемнадцать в сумме. Не выигрыш, но и не проигрыш. У Хуа Чэна двадцать.  — Видимо, нужна ещё одна партия.  Хэ Сюань кивает, и крупье снова раздает карты.  

На этот раз Хуа Чэн не прогадал и помимо денег выиграл кое-что ещё. 

— Ну и что же вы хотите услышать от меня? — устало произносит Хэ Сюань.  — Сказку. Но не здесь. Предлагаю пройти в мою каюту, — Хуа Чэн встает, и его знакомый следует за ним в лифт.  Они спускаются вниз, и все встречающие их декорации выглядят превосходно: от сделанных в едином стиле бра на стенах, до узоров на ручках дверей. У Хуа Чэна тридцать третья каюта, и к ней нужно идти. Он оборачивается на следующего за ним Хэ Сюаня, и, о Господи, он божественен, даже если ничего божественного в нем нет. Весь уверенный в себе, с искрой интереса во взгляде и с той же холодной, жестокой аурой какой-то то ли сырости, то ли влаги, заполоняющей любое маленькое пространство моментально.  У Хуа Чэна нет друзей, но у него есть знакомые, сотрудники, помощники и подчиненные.  Когда-то в этом списке была его мама. Отца же в нём не было никогда. 

Семьи — это сложно.

Гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд.

Хуа Чэн никогда намеренно не отталкивал людей, нет. Он скорее просто не пытался сконцентрировать свое внимание на ком-то одном, из-за чего никогда не обладал кем-то «особенным». И ни для кого «особенным» не был тоже.  Когда Хуа Чэн открывает дверь, то сначала впускает Хэ Сюаня, только потом заходит самостоятельно.  Его каюта хороша: он сейчас ее видит впервые, и это очень красивая комната, больше смахивающая на маленькую квартиру. В чем-то похожем он жил во время обучения в университете.  Хэ Сюань, ознакомленный с примерными планировками кают своего лайнера и не особо восхищенный, садится на небольшую софу.  А Хуа Чэн всё ещё стоит в проходе, окидывая взглядом свои владения на ближайшие пару дней: огромный гардероб, достаточно большая кровать, пастельные оттенки как у мебели, так и у стен, и боковое освещение. Это правда хорошо.  — Что ты хотел узнать у меня?  Он поворачивается, поправляет ворот своей рубашки, достает игральные кости и садится на кровать. Не то чтобы от кубиков был какой-то смысл, нет, ему просто нужно чем-то занять руки.  — Я хочу, чтобы ты рассказал мне сказку. Я в них не верил и не верю, но мне кажется, что ты знаешь полные версии историй, которые меня интересуют.  — И что же тебя интересует? — Хэ Сюань подпирает свой подбородок ладонью, с интересом разглядывая юные черты лица мужчины напротив.  — Я читал в одной старой книжке легенду, — начинает Хуа Чэн, и кости в его ладони ударяются друг о друга. — Легенду о принце, чья красота была достоянием целой страны. 

(Из-за того, что он занят рассматриванием двух кубиков, он не видит, как Хэ Сюань глубоко вздыхает и закатывает глаза.)

— Там было написано, что он стал Богом в свои семнадцать. Что три года его божественности были прекрасными и счастливыми, что всё было хорошо.  Он бросает кости, и на обоих выпадает единица. 

В последний раз ему выпадала единица в третьем классе.

— Пока один из, кажется, жителей не устроил переворот. Началась война, и неясная болезнь охватила всю страну, выкосив почти всё её население. Бога низвергли и наказали.  Кубики бьются в его ладонях друг о друга и о кольцо, но он не спешит их вновь бросать. Он трясёт, трясёт и трясёт, и с каждым взмахом они ударяются всё сильнее.  — Наказали на что-то около восьмисот лет. А потом он снова вознесся, и… Хуа Чэн бросает кости: тройка и двойка. — И дальше ничего не было. Ни упоминаний этого божества, ни каких-либо книг о нем. Я знаю, что это всего лишь сказка, но я отчего-то уверен, что ты знаешь и её саму, и её конец.  Он поднимает глаза и встречается взглядом с Хэ Сюанем.  — Я знаю конец. — Выдыхает он, и выражение его лица не самое весёлое. Оно не скучающее, не самодовольное и не наглое, оно.. сложное. — И не думаю, что он тебе понравится.  — Это всего лишь сказки, — Хуа Чэн снова кладёт кости в ладони, — ничего из этого на самом деле не происходило в реальности. — Когда-то давно на земле существовало государство Сяньлэ. Великая страна, известная своими мастерами, богатством и наследным принцем, как ты и сказал. В принципе, твоя версия достаточно полная. Не понимаю, почему тебе так важен её финал. — Я просто любопытен, вероятно, — отвечает на риторический вопрос Хуа Чэн. Тихое бряканье кубиков разбавляет мгновение тишины в каюте.  — Тот Бог вознесся, но его наказание, данное ему Небесным Императором, не прекратилось. Первые месяцы после его вознесения были удачными. Уж не знаю, правда, как он жил с тремя кангами почти восемьсот лет, и понятия не имею, как он был с ними Богом, но Божеством этот принц был хорошим. Справедливым, щедрым и добрым. Те, кому он помогал, начинали почитать его, распространяя веру среди народа.  Один из кубиков выпадает. Он не остановился на какой-то конкретной грани, нет, он упал на бок: между единицей и шестеркой.    — Но он узнал одну тайну. И принц не был тем, кто должен был их хранить. Он был тем, кто разгадывал загадки. И одна разгаданная им загадка оказалась секретом. Секретом самого важного на Небесах человека, и принц поплатился за то, что её разгадал.  К первому кубику падает второй, задевая его. Пять и четыре. — Император обездвижил принца и забрал прах его возлюбленного. Уничтожить его не получилось, но вышло отправить его душу на перерождение. Ох и намучился же тогда Небесный Владыка.  Хуа Чэн смотрит на кости, и кольцо на его среднем пальце внезапно начинает казаться слишком тяжелым.  — А принц?  — А его Император некоторое время держал в заточении. Только есть одна проблема: принц успел рассказать эту тайну другим Богам. И Владыке пришлось уничтожить и их. Уж как он это сделал, я не знаю, но думаю, что что-то схожее с возлюбленным Его Высочества.  — Насильно отправил души на перерождение?  Хэ Сюань морщится от выбранной Хуа Чэном формулировки и покачивает ладонью.  — Что-то вроде того. Но не в этом суть: спустя десяток-другой лет не осталось никого, кто бы помнил принца. Только Император. Но Император никогда никому не молился, а именно молитвы поддерживают жизнь в Богах. И принц просто… затух.  — Но почему? За что Император так поступил с принцем?  — Потому что в сказках должен быть злодей. Без злодея сказки всегда, — Хэ Сюань, хоть ему и не особо-то и нужно, втягивает носом воздух, не готовый продолжить говорить. — …слишком скучные.  Хуа Чэн не знает, что ответить. Это слишком жестоко, даже если это выдумка.  Хэ Сюань подбирает оставленные его слушателем кубики, трясёт их, выбрасывает две шестёрки и издает негромкий смешок.  — Я победил.  Даже если они не обговаривали правила игры и не начинали её. Из них двоих остался жив только один, даже если фактически он мёртв.  — Мы не играли, — отвечает Хуа Чэн, потеряв нить диалога.  — Я знаю, Хуа Чэн, я знаю.  Хэ Сюань встает, отряхивается и смотрит на притихшего и задумавшегося мужчину. Едва ли он сейчас нужен ему здесь.  — Я пойду выпить. — Предупреждает Хуа Чэна, и, не дождавшись ответа, выходит из каюты. 

Больше он не чувствует голода.