Сорняк

Зима сбивала с ног и без того больное тело. Рики путал право и лево, землю и небо. Душа билась в тихой истерике, пока тело окончательно не превратилось в переносчика её трупа. Ночи с ханахаки были тяжёлыми. Но с каждый утром болезнь становилась всё роднее и роднее. С новым кашлем из груди выпадали листья неизвестного растения. Мать называла его сорняком. «Мы такие с грядок выдёргиваем, чтобы они не забирали влагу и пищу у культурных растений» — говорила она, пока Рики сидел и искал по фотографиям окровавленных листьев, что в нём прорастает. Горох, вьюн, хедера, плющ, фатсия — ничего из этого. Ничего не подходило. Словно и не существовало такого растения в мире. Даже случаев ханахаки подобных не было. Всегда можно найти своё растение. Но этого просто нет. Рики не знал, когда именно ему стоило начать реально беспокоиться, но листья вьюна, что полз и тянулся в разные стороны по организму, похоже, где-то зацепил и зоны, что отвечали за чувство самосохранения. Его в нём не осталось. Кашель мешал на уроке. Ни одноклассники, ни Нишимура не были рады его страданиям. Но все молча принимали и терпели это. Безответная любовь — это болезнь. Она уважаема, как и любая другая. Человек с цветами внутри часто слабеет и перестаёт ориентироваться в пространстве. Его голова кружится, если он хоть ненадолго заходит в душное помещение, а тело покрывается кислым по́том — растение питается за счёт энергии человека, а это очень тяжело. Особенно для организма шестнадцатилетнего подростка. Мать водила Рики ко врачу каждую неделю. Толку не было — сорняк продолжал тянуться и разветвляться. На просьбы повести ребенка к психологу мать только крутила пальцем у виска, но уже на следующую неделю снова тащила Рики туда же. Запах резиновых перчаток и спирта раздражал — Рики чихал и кашлял, когда они входили в серый куб больницы. Он обычно не помнил ни имени своего врача, ни его советов, ни голоса матери. Сплошной белый шум. Неизведанный цветок — растение, которому не суждено быть познанным. «Молчаливая любовь». Рики не имел понятия, кого он любил. И почему цветы не чахли, а разрастались, раз он даже не знал кому отдать свои последние вздохи со словами любви? Почему мир поймал его в ловушку и оставил умирать? Почему из всех людей вокруг сорняк именно Рики? Грядка была усеяна столькими цветами: Рики мог родиться любым из них. Но почему-то оказался тем, кому лучше бы спрятаться под листьями других цветов и не мешать их жизни... Но тогда Рики погибнет.

А Рики не хочет умирать.

Губы синели каждый раз, когда дыхание забивало комом, который скопился за время сна. Рики плакал и бился в истерике первое время, даже искал помощи у мамы. Сейчас он просто лежал на спине и надеялся, что его организм просто сдастся. Не выходило. Паника заставляла мышцы сокращаться, а тело мгновенно реагировало, порываясь с места и выталкивая душащую преграду с кашлем и кровавыми потоками. Кровь засохла меж трещин кожи на губах. Рики даже не смывал её — через пару кашлей её бы стало столько же, если не больше. В ночь, когда Рики увезли в больницу на скорой — мать осталась дома. Она не приехала за ним. Звонила дважды в день и уточняла, когда он вернётся. Сорняк было невозможно удалить, но его отростки прижгли. Это не помогло бы, но дало Рики лишние пару дней без удушения по утрам. Нишимура вернулся домой ранним вечером. В его руках были лишь лекарства, которые должны были помогать уснуть, и грязная недельная футболка. Цветы в комнате матери всегда стояли на видном месте — везде. На столе, на подоконнике, на полу в окружении полезного света садовых ламп.

Каждый цветок был вырван с корнем.

Рики ненавидел тот факт, что он не нужен. Что он портит землю, в которой растут обычные цветы. Но он эту аляпистость терпеть уже не мог. Не мог смотреть на красоту лепестков, не мог делать вид, что не слышит их шёпот и пожелания скорее оказаться «выдернутым» с их грядки. Мама молчала утром. Она не ругалась — игнорировала. Рики просто перестал существовать для неё. В её жизни никогда не было места сорнякам. Походы в больницу закончились. Рики молчал в ответ. И дома, и в школе, и на улице. От таблеток толку не стало и кошмары с удушением вернулись в полной красе. В день, когда вьюн прополз наружу и оказался торчащим из рта — Рики ушёл из дома. Ему оставалось недолго. Часы? Минуты? Он не мог выжить — этого было достаточно, чтобы ни о чём не жалеть. Разрушенный временем и влажностью людей дом стоял среди пустыря. Там любили тусоваться «смельчаки» и больные ханахаки, которым оставалось жить всего ничего. Рики не был смелым, но бояться ему было нечего. Отчуждение заволокло все его чувства. Уже на втором этаже Рики учуял запах. Резкий и тяжёлый. Кто-то курил. Мать ненавидела запах сигарет — он портил ей настроение, а цветам здоровье. Рики отмахнулся от этой мысли и слепо шагнул на маячащий в пространстве огонёк. Он то зажигался ржавой стружкой, то пропадал из виду. — Чего тебе? Грубый голос и не менее грубое обращение. — Чем ты цветёшь? Парень, что сидел на разваленной куче кирпичей, вдруг засмеялся. А после кашлянул. Громко и больно. Горло Рики сковало дрожью. Он ощущал это. Он знал какого это. Он это ночами и днями бесконечно слышал и слышит. — Ну, гляди. Рука, которой прикрывался парень, вытянулась вперёд. Рики подошёл совсем близко, останавливаясь в двух шагах от него. И опешил. Фиолетовые цветы и закругленные лепестки вьюна. — Я так же, но цветов ещё нет. Только листья. Хриплое дыхание давалось неприятно. Рики не дождался приглашения и сел рядом. Голова кружилась. Сердце болезненно сжимал изнутри вьюн. — Скоро начнутся. Но я уже не увижу. Бомгю, так его звали, тоже не знал почему начал кашлять. Его глаза никогда не замечали, чтобы кто-то в этом мире нравился им больше, чем обычно. — Безответная любовь обязательно должна быть к человеку? — А к кому ещё? — К себе? Бомгю закашлялся и вцепился рукой в предплечье Рики. Кровь брызгала в разные стороны, а с ней разлетались и фиолетовые лепестки. Алое тепло впитывалось в рукава Рики, пока он стирал дорожки крови с щёк и уголков губ Бомгю. Тот становился всё бледнее. Его глаза следили за Нишимурой сквозь расфокусированные зрачки. — Поцелуй меня, — Бомгю не требовал, он предлагал. Таких, как он, нельзя принять. Ни один цветок не согласится на подобное. Но у каждого есть выбор и своя голова на плечах. Рики целовал неумело. Первые касания дались ему с тихим трепетом. В этом не было любви — лишь правдивое честное принятие чужой души. Бомгю отвечал слабо, но не переставал гладить щёку Рики, размазывая по ней собственную кровь. Утро застало их белым свечением. Холодное Солнце грело цветы, что распускались и вытягивались из-под своих тёплых укрытий. Рики обнимал Бомгю.

Мёртвая лоза обвила обугленный цветок.