Maybe I don't have a soul

Iamnotshane — Maybe My Soulmate Died

Воздух в конференц-зале был раскален от напряжения. В мире, где высшим счастьем считалось найти того, кто пахнет так же, как ты, эта комната слишком искусственной. Щёлкающие затворы камер отбивали нервозный ритм, будто отсчитывая секунды до того самого вопроса. И вот, женщина с холодными глазами задала его. Вопрос о соулмейтах — этих счастливчиках, этих избранных, влюблённых или самых верных друзьях, — прозвучал не как любопытсво, а как удар. Вся ирония и мучительная сложность их поиска заключалась в одном невыносимом парадоксе: человек не знает собственного уникального запаха. Узнать его можно было лишь одним способом — встретив того, от кого исходит тот же, ни на что не похожий аромат, что и от тебя самого. Только в диалоге двух душ, в этих ошеломляющих словах «Ты пахнешь как… старые книги? Или возможно, грозой?» — и рождалась та самая, единственная в мире пара людей, которая безоговорочно друг друга понимает и станет поддержкой до самого конца. Без этого взаимного узнавания и обмена словами любая встреча была слепой, а любой намёк на аромат — всего лишь догадкой. Макс застыл. Его пальцы, лежавшие на столе, разом сжались в кулаки. Казалось, он перестал дышать. Он жил в мире, где у каждой пары соулмейтов был свой секрет, свой общий аромат, их личная тайна, написанная на языке обоняния. А его собственный мир состоял из запаха жжёной резины и раскалённого асфальта — фона его жизни, а не знака судьбы. Взгляд, обычно такой пронзительный и собранный, уставился в пустоту перед собой, его начало немного трясти от раздражения. Он ненавидел эту игру, в которой не знал своих карт. Ненавидел, когда в его крепость, выстроенную из болидов, трасс и скорости, вламывались с вопросами с целью пошатнуть её. И больше всего ненавидел тот факт, что его любимая девушка не была его соулмейтом. — Возможно, мой соулмейт умер, я не знаю, — прозвучал его голос, плоский и лишённый всякой интонации. Он сделал крошечную паузу, достаточную, чтобы в тишине прозвучал щелчок очередного фотоаппарата. — Возможно, у меня просто нет души. В зале ахнули. Макс же, казалось, нашёл извращённое удовольствие в этом саморазрушении. Он бросил эти слова как вызов — и им, и самому себе. — Меня устраивает моя жизнь. Она пахнет гоночным топливом. И победой. Взоры, как по команде, переметнулись на Шарля. Он сидел, застыв в полуобороте, с натянутой, дежурной улыбкой, которая не отражалась в его глазах. Улыбкой-щитом. Его мир пах бензином и гарью — ничем не примечательным фоном, который он делил с человеком рядом и другими гонщиками.  — Мы все знаем, что встретить родственную душу — величайшая привилегия. Я буду счастлив, если однажды встречу девушку или мужчину, который станет моим самым близким другом, — начал он, и его голос прозвучал мягче, вежливее, пытаясь сгладить острые углы, оставленные Максом. Но в его словах была своя, иная горечь. — Но что, если я вчера прошёл мимо этого человека? И мы так и не заговорили, не спросили друг у друга: «А чем я для тебя пахну?». И этот шанс был упущен навсегда, потому что мы никогда не узнаем, были ли мы родственными душами. Он замолчал, и его взгляд на секунду стал отсутствующим, будто он и вправду вглядывался в лица невидимой толпы, пытаясь найти того, кто смог бы описать ему его же собственную душу. — Поэтому я выбираю жить сегодняшним днём, — тихо, но чётко закончил он. — И не травить душу мечтами. В наступившей тишине, густой и неловкой, их взгляды на секунду встретились. Не в сговоре, нет. Во взаимном истощении от необходимости оправдываться за то, что их мир лишён этой магии. В понимании, что их снова загнали в угол, заставив публично признаться в самом мучительном: они не знают, как пахнет их собственная душа, и, возможно, так никогда этого и не узнают. Макс — с вызовом, Шарль — с изящной уступкой, что было лишь иной формой защиты. И в этом мгновенном, молчаливом обмене читалось одно: они чувствовали себя абсолютно, окончательно непонятыми в этом мире ароматов. 

***

Яхта плавно покачивалась в тёплых водах Средиземного моря. Воздух был густым и сладким — пахло солёным бризом, подгоревшим на гриле стейком и дорогим цветочным парфюмом кого-то из гостей. С кормы доносился смех, перемежающиеся с приглушёнными аккордами акустической гитары — кто-то пытался исполнить всем известную композицию. Золотые блики огней порта Монте-Карло танцевали на чёрной воде, отражаясь в бокалах с дорогим виски и в затемнённых стеклах очков. Здесь не было ни журналистов с их вечными «почему» и «как», ни давящего взгляда камер. Только свои — пилоты, инженеры, близкие друзья, те, с кем можно было расслабиться, перестать быть публичными личностями и снова стать просто людьми. Макс, прислонившись к стойке бара, сделал глоток ледяного бельгийского пива. Его взгляд, расслабленный и немного отсутствующий, скользил по толпе, пока не наткнулся на Шарля. Тот, стоя в центре небольшой группы, с бокалом белого вина в руке, живо что-то рассказывал, изображая неудачное падение какого-то механика. Его жесты были широкими, улыбка — лёгкой и непринуждённой. И что-то старое, тёплое и почти забытое кольнуло Макса в грудь. Не ненависть от соперничества, не холодок конкуренции, а воспоминание. Два загорелых мальчишки в заляпанных маслом комбинезонах, сидящие на обочине пыльной трассы где-то в Италии и до слёз хохочущие над какой-то глупостью. Алкоголь и отсутствие давления сделали своё дело. Сначала это были лишь короткие взгляды, кивки через всю палубу. Потом — случайное столкновение у подноса с закусками. —  Проходи, — буркнул Макс, отступая в сторону. — Спасибо, — кивнул Шарль, и в его глазах мелькнула не привычная настороженность, а что-то вроде старой узнаваемости. А потом они неожиданно оказались в одном кругу, слушая байку о проделках Ландо. И лед тронулся. Шутки, подколы, воспоминания. — Помнишь, на Поль-Рикаре, когда карт заглох на последнем круге, а ты пытался толкать его ногами? — фыркнул Макс. — А ты, проезжая мимо, так хохотал, что чуть сам в отбойник не влетел! — парировал Шарль, и его смех прозвучал искренне, по-настоящему. Напряжение последних лет таяло на глазах, словно его и не было. Остались лишь шрамы былой дружбы, прочной и проверенной временем. В какой-то момент, когда общий смех стих и компания переместилась ближе к музыке, они неловко замолчали, оставшись вдвоём. И тогда, без единого слова, по взаимному, почти телепатическому согласию, они развернулись и отошли прочь — подальше от света, смеха и музыки. Их убежищем стала носовая часть яхты, где не было ничего кроме легкого ветра и отражения далеких источников света в воде. Они оперлись о прохладные деревянные перила, спиной к веселью, лицом к бескрайнему ночному морю и россыпи огней Монако. Здесь пахло только морем — чистым, свежим, диким. Никаких парфюмов, никакой еды на гриле. Абсолютная стерильность. Тишина между ними была уютной, не требующей заполнения. Они просто стояли, позволив ночи окутать их. После нескольких минут молчания Шарль глубже вздохнул и проговорил, его голос был тихим и задумчивым, без намёка на иронию. — Удивительно, правда? Кажется, можно смыть с себя всё. Пот, пыль, адреналин... Но некоторые вещи остаются. Макс повернул к нему голову, в его глазах читался немой вопрос. Шарль не смотрел на него, его взгляд был прикован к огням. — От тебя всегда так пахнет. Даже сейчас, здесь, посреди моря, — он сделал небольшую паузу, словно прислушиваясь к своим ощущениям. — Как будто ты прямо сейчас вылез из болида. Этот лёгкий, стойкий запах... жжёной резины, бензина, раскалённого металла. Как будто это впиталось в кожу навсегда. Стало твоим... фоном. Мир для Макса не замер. Он рухнул. Обычная реальность рассыпалась в прах, и из частичек за считанные секунды сложилась новая, ослепительная и невероятная в своей простоте. Он медленно, очень медленно повернулся всем корпусом к Шарлю. Его пальцы разжали захват на бутылке. Глаза были широко раскрыты, в них читалось непонимание, сменяющееся шокирующим, всепоглощающим озарением. Он всегда чувствовал это. Всегда. В тесном боксе, на пресс-конференции, при мимолётном касании плеч на подиуме. Этот знакомый, базовый, фундаментальный запах — горячее масло, углепластик, мужской пот. Запах их общих будней, их мира, их жизни. Он был так привычен, так очевиден, что стал невидимкой. Фоном. Как шум города для его жителя. И только сейчас, в этой тишине, он понял самую главную истину. — Шарль... — его собственный голос прозвучал чужим, тихим и хриплым от нахлынувшего потрясения. Он смотрел на него, словно видел впервые, вглядываясь в каждую черту, в каждый блик в его глазах. — Подожди. Ты... ты чувствуешь от меня бензин и резину? Шарль нахмурился, наконец оторвав взгляд от воды и встретившись с его взглядом.  — Ну... да. Постоянно.  — Но... — Макс засмеялся, коротко и нервно, проводя рукой по лицу. — Но, чёрт возьми, Шарль... Я... я чувствую то же самое. От тебя. Всегда чувствовал, — он говорил медленно, подбирая слова, боясь спугнуть хрупкое открытие. — Я думал... я был абсолютно уверен, что это просто запах гонок. Запах гаража, боксов, моей собственной машины. Я думал, это просто... фон. В воздухе между ними что-то щёлкнуло. Тишина стала густой, звенящей, наполненной биением двух сердец, отстукивающих один безумный ритм. Они смотрели друг на друга, и завеса лет непонимания медленно опускалась, открывая ошеломляющую истину. Всё это время. Все эти годы борьбы, взглядов, полных ненависти и уважения, молчаливой поддержки и громких ссор. Все эти пресс-конференции, где они сидели в полуметре друг от друга, дыша одним воздухом, одним фоном. Они искали сложное, недосягаемое — аромат оливы или миндаля, — а их единственный, данный свыше знак, их общий запах, был с ними всегда. Он был в потёртой коже их перчаток, в аромате их болидов, в самом их дыхании. Они были двумя людьми, которые всё это время находились рядом, так близко, что почти соприкасались, но им и в голову не приходило, что их общий, уникальный аромат — это не что-то извне, а сама суть их совместного пути. Запах дома. Запах того, что было рядом всю жизнь. Теперь между ними навсегда возникла эта линия — невидимая, но прочнее стали. Судьбы могли развести их по разным континентам, карьеры — сделать главными соперниками, жизнь — окружить другими людьми. Но эта связь останется. Тихая уверенность в том, что в мире есть человек, который поймёт всё без слов — как верный друг, как союзник, как родственная душа. Они станут друг для друга тихой гаванью в любом шторме и нерушимой стеной за спиной. Их дружба, выкованная в этом откровении, станет самой прочной вещью на свете — сильнее амбиций, расстояний и самого времени.