Хранитель грозного царя

Перед сном Иван опять пытался молиться. Перелистывал страницы старинного молитослова на резном аналое, освещенном трепещущим светом лампады. Но моление не шло к нему - наоборот становилось хуже. В мыслях - пустота, а со дна души темными клубами поднимался ужас. В углу опочивальни, в пляшущих тенях, снова маячили силуэты: Федька с васильковыми глазами, полными укора, и Вяземский – умный, ироничный, с горькой усмешкой. Шум Слободы – пьяные крики, дикое пение – доносился сквозь стены, но не заглушал тишины отчаяния. Дверь беззвучно отворилась. Вошел Малюта, его черный опричный кафтан сливался с мраком. Он мгновенно все понял: царь у аналоя, руки дрожат, временами косится в угол. "Опять они...". — Гриша... Пришел... Слава Богу. Видишь? Опять тут... шепчут. Малюта приблизился. Царю нужен не доклад, а подтверждение его страхов и чувство безопасности. — Вижу, государь. Тут они, прячутся по углам. Тени бестелесные, а косточки давно в земле. Прах зла не сделает, – голос был низким, гипнотическим. Стоя в шаге, он уловил запах страха и ладана, исходящий от царя. — Прах?!, – Иван резко обернулся, глаза лихорадочно блестели. — Прах не шевелится! Прах не нашептывает в уши измену! Георгий жив, Гриша! Жив! Новгородские собаки укрывают! Малюта кивнул, лицо оставалось каменным. — Знаю, батюшка. След ведет на Ильмень. Но гнездо глубоко. Выманить его трудно. Или..., – он сделал паузу, давая царю досказать мысль. — ...или выжечь дотла!, – Иван стремительно заходил из угла в угол. - Гнездо измены! Пимен с крамольниками шепчется! Георгия прячут! Там деньги литовские! Пора, Гриша, пора! Закашлялся, схватившись за грудь. Телесная слабость контрастировала с безумным взглядом. Царь опустился на край постели, вдруг обессилев. — Боязно, Гришенька..., – прошептал он неожиданно жалобно, глядя в угол. - Одолевают... И Федька с Афанасием, и Марья... Старицкие. А тебя, Гриша... Не укоряют? — Старицкие – крамольники. От них нестроения со времен твоей матушки. Ты их гнездо дотла разорил. Дело благоугодное - Господь за такое не укоряет. Его твердость, казалось, передалась царю. Иван потянулся к нему, как ребенок к защитнику. — Не оставь, Григорий... Голова раскалывается..., – он схватил руку Малюты, прижал к своему виску. Тот без тени смущения опустился рядом на постель. Тяжелую, пропахшую потом и травами голову царя бережно положил себе на колени. Грубые пальцы коснулись висков, начали медленно, ритмично массировать. Жест был интимным, почти отеческим, но лишенным теплоты – ритуал успокоения хищника. — Тише, батюшка... Тише..., – шептал Малюта, глядя поверх головы царя в пустоту. Его голос потерял металл, стал монотонным, убаюкивающим. - Георгий... тень от дыма. Дымом же и развеется. Новгород вычистим. Пимена – к ответу. А тени..., – он бросил быстрый, острый взгляд в злополучный угол. - ...тени боятся огня и молитвы. Утром велю в Успенском молебен отслужить. Мощи Антипия принесут. Они прогонят сию нечисть. А пока..., – пальцы Малюты продолжали свое движение. - ...покойся. Твоя Русь крепка. Опричнина зорка. Я слежу. Не друг, не утешитель. Страж, орудие, щит и меч. Само его присутствие обещало порядок и расправу с врагами. Это успокаивало Ивана больше любых слов любви. Царь затих, дыхание стало ровнее. Лихорадочное возбуждение сменилось тяжелой усталостью. Размеренный голос Малюты делал свое дело. Призраки в углу поблекли. — Да, Гриша... Вычистим..., – прошептал он едва слышно. - Новгород... Георгия... Всех... Малюта помог Ивану лечь в постель, укрыл, поправил подушки. Царь почти сразу провалился в тяжелый, беспокойный сон. Малюта постоял у ложа, глядя на спящего. Его лицо в полутьме было непроницаемо. Погасил свечи, оставив только лампаду у икон. Призраки в углу исчезли. На мгновение его взгляд упал на святого Георгия в киоте. Тот Георгий побеждал змия. Этот спасался бегством. "Догоним," – холодно пообещал себе Малюта и бесшумно вышел. Начиналась подготовка к Новгородскому погрому – крестовому походу против законного наследника и всех, кто мог его укрывать .