Боги всегда правы

      — Казу… ма…       Кровь брызнула фонтаном — на землю, на ее руки, залила его белую рубашку. Бишамон смотрела и не могла поверить — Казума?       Ее Казума?       Она хотела ударить Ято. Она ненавидела Ято. Эта ненависть стала безумием, одержимостью, он убил ее семью и собирался сделать это снова… и собирался убить ее… но когда Бишамон замахнулась мечом, лезвие рассекло…       Время застыло и завернулось петлей. Казума тронул кончиками пальцев ее щеку. Медленно обнял — или, наоборот, резко схватил и прижал к себе, Биша не знала. Она потерялась. Это не было реальностью. Это не могло быть реальностью.       Только не он.       — Послушай меня, Биша… Я должен сказать тебе.       Его голос доносился до нее, как через толщу воды, но она слышала каждое слово четко и ясно. Не хотела слушать и хотела.       — Это я виноват в гибели клана Ма.       Нет… Бишамон шире распахнула глаза. Он не мог быть виноват. Зачем ему это? Он любил шинки клана Ма… они были его друзьями. Тоума была его наставницей и учила проводить Черту. Для Юмы он рисовал картинки. Кагеяма угощал его печеньем… они были его семьей…       — Я умолял Ято сделать это.       Он?.. Бишу бросило в дрожь. Это было так же невозможно, как и то, что прямо сейчас Казума истекал кровью… и как-то, что его имя начало истончаться и становиться прозрачным.       — Я понимал, что должен во всем признаться… но не смог заставить себя сказать тебе правду… а потом верил, что твоя ненависть к Ято исцеляет тебя и придает сил…       И он жил с этим грузом на душе? Он молчал и скрывал, потому что… боялся расстроить ее? Разозлить? Стать ненужным? Все сразу? Бишамон моргнула и ее ледяной водой окатила вся тяжесть его вины, все его одиночество, вся его отчаянная надежда, что ее ненависть к Ято хоть как-то оправдывает его молчание… и… он же любил ее все это время. Он говорил, что любит ее и что хочет быть ее единственным мужчиной; Биша в ответ просто улыбнулась, перевела тему и попросила его дать ей имя — так она стала Вииной, и это было все, что она могла. Закон гласил, что нельзя присваивать божество себе.       Когда клан Ма осквернил ее, Казума ее защищал. Она бы не умерла, она бы переродилась и он мог бы растить ее новое воплощение, но он защищал ту Бишамон, которую знал… даже сейчас.       — Я снова заставил тебя плакать… Я совершенно бесполезен. Я недостоин быть твоим священным сосудом. Если честно… я был так рад услышать, что я нужен тебе, и я должен был вести тебя… но я не мог иначе.       Нет, хотела закричать она, нет — но ему нужно было говорить это, это удерживало его на грани.       Казума обнял ее крепче, зарывшись пальцами в волосы.              — Прости меня, Виина… что причинил тебе столько боли.       Голос стал шепотом.       Его сознание, яркая, упрямая точка света, которую Бишамон всегда ощущала на краю своего собственного «я», исчезла, словно искру задуло ветром.       У Бишамон подкосились ноги и она опустилась на колени вместе с ним, прижимая безвольное тело к своей груди. Казума не был мертв, еще нет, но был на пути к небытию и она чувствовала, как с каждым мигом уносится все дальше.       Сказав все, что должен был, попросив прощения, он… позволил себе исчезнуть?       Но она не отпускала!       Она не хотела!       Из груди Бишамон вырвалось рыдание — совсем детское. Не было больше Ято, Юкине, шинки из клана Ха, никого не было, ничего, только Казума — исчезающий, умирающий, в последние минуты назвавший себя предателем. Она не плакала так много лет, а теперь не могла остановиться.       Почему именно он, именно так, почему защитил Ято, и кого защищал на самом деле?       Она божество, почему ее защищают люди?..       — Эй, Бишамон! — голос Ято противно хлестнул по ушам. — Отзови своих шинки!       Ее шинки…       Они были здесь, не рядом, но в ней. Их имена мерцали в сознании. Ее новая семья, клан Ха, она была так рада, что они у нее появились, и она отвечала за них, не только за Казуму, за всех.       — Юги… Кару… Кину… Цугу… Кура…       Имена звучали, как чужие — драгоценные имена, данные ее сосудам. Бишамон держалась только из-за них, и потому, что Казума был еще здесь, не ушел, не растаял, стоял на грани, но пока держался. Ниточка истончилась до паутинки, и все же была.       Что будет, если порвется?..

***

      Бишамон не помнила, как изгнала Кугаху. Как попрощалась с ним, как они ушли оттуда — она шла вперед, не видя, куда. Акиха занялся ранеными, Казумой в первую очередь — он был ведущим, он был священным сосудом, и все шинки, скорее всего, знали, что для госпожи он особенно важен.       «Каждое слово бога — это закон, и каждое его действие — правильное».       Слова Ято жгли сознание; он был прав, но он был прав, когда бросил это в лицо Кугахе, когда отрубил руку, которую Кугаха тянул к Бишамон, из-за Кугахи она потеряла разум и контроль, и все равно не смогла позволить его убить. Все равно он был одним из ее шинки… но когда она отняла его имя, уже не был, и его судьба ее не волновала.       Без Кугахи обязанности лекаря передались Акихе. Бишамон махнула рукой на все, оставшись у постели Казумы. Рану перевязали, кровь остановилась, но это не помогло бы сразу — его душа в сознании Биши не угасла, но мерцала так слабо, что ей приходилось вслушиваться, чтобы уловить это мерцание.       Скверна медленно сходила с тела. Ее раны затянулись быстро; что бы ни говорил Ято, он не намеревался ее убить. Бишамон выпила то, что ей дал Акиха, почти не глядя.       — Ему нужно пить? — спросила она, не решаясь произнести имя.       Акиха опустил глаза.       — Да, госпожа, я попрошу Минеху принести воды и…       — Я сама, — перебила его Бишамон. — Принеси мне воды.       Она не умела, но упрямо хотела делать все сама — и чтобы так искупить вину, и чтобы не уходить, и чтобы… просто быть уверенной, что он еще здесь. Акиха не стал спорить — принес кувшин и чашу и оставил их одних.       Бишамон осторожно приподняла голову Казумы, поднесла чашу к губам, наклонила ровно настолько, чтобы лишь капля скатилась по уголку рта.       — Пей, — возможно, важнее было именно то, что она говорила. — Слушай меня, ты всегда слушался…       Наконец он сделал глоток. Где-то в другой комнате ярче мигнуло имя Цугухи — ей становилось лучше. Где-то болезненно застонал Кураха. Бишамон слышала их всех, но всех — как эхо, издалека, из-под воды.       — Казума, — она провела кончиками пальцев по его лбу, отводя волосы. Без очков он казался совсем открытым, лишившись ставшей привычной брони. — Казума, ты должен слушать меня, — рука легла на тыльную сторону его ладони, где было имя.       И вдруг его слабое мерцание погасло, словно кто-то задул последнюю свечу в кромешной тьме.       — Нет, стой…       Биша оцепенела — что ей делать? Позвать Акиху? Что сделает Акиха? Что можно сделать, если он… если уже… если…       …если каждое ее слово — это закон…       — Ты жив! — прозвучало это не твердо и решительно — испуганно, почти умоляюще. Бишамон вцепилась в руку Казумы так, что от пальцев остались бы следы. — Ты жив, слышишь? Я тебя не отпускала! Я дала тебе имя! Ты должен ко мне вернуться!       Пустота внутри не отозвалась. Биша закусила губу, собираясь с силами и напоминая себе, кто она такая — Бишамонтен, Вайшравана, повелительница северной части мира, одна из четырех небесных царей с вершины горы Сумеру, хранительница неизмеримых богатств, покровительница воинов, богиня счастья и победы.       — Казума, слушай меня!       Голос стал повелительным. Бишамон крепче сжала его руку.       — Я определяю твой путь, и я говорю — ты должен быть рядом со мной!       Где-то вдали высились горы и текли реки. Бишамон слышала их, слышала, как растут деревья, как бегут по небу облака, но слушала только погасшее в ней имя, опровергая саму возможность его исчезновения.       — Своим именем приказываю!..       Огонек зажегся — едва-едва, еле заметно, но Бишамон осознала.       — Я приказываю тебе жить! — отчеканила она.       Раздался удар колокола — то ли внутри нее, то ли на весь дом, то ли на весь мир. Тьма уступила. Казума ответил на пожатие руки — слабо, едва ощутимо, но попытался сжать ее пальцы в ответ.       Имя внутри вспыхнуло снова и загорелось ровно.       Бишамон накрыла лицо ладонью, пытаясь унять дрожь — и снова расплакалась, только бесшумно.

***

      На следующее утро все было почти спокойно. Комнату озаряло утреннее солнце, Цугуха поливала цветы в саду, Югиха чинил ограду, Минеха расставляла посуду на кухне. Мир двигался, просыпался, жил, цвел ранними сливами и благоухал свежестью. Бишамон стояла у окна, положив ладонь на прохладное стекло. Казума спал у нее за спиной — уже просто спал.       Вдруг резко зашуршали простыни, и она обернулась, встретившись с ним взглядом — он приподнялся на локте, внимательно глядя на нее.       — Госпожа, с вами все в порядке?       Бишамон сдержала порыв броситься его обнимать.       — Да. Айха прошла ритуал очищения. Многие… погибли, — говорить об этом всегда было и будет больно, — но раненые выздоровеют.       Вместо радости в глазах Казумы отразилась пустота.       — Госпожа, пожалуйста… заберите мое имя. Я предал вас дважды… Я могу снова причинить вам боль.       Кто бы говорил о боли. Она почти разрезала его напополам, а он считал, что это он навредил ей — Бишамон лишь покачала головой. Ее отрицания Казума бы не принял, он всегда был упрямым и теперь вбил себе в голову, что виноват, поэтому…       — Мне все равно, — сказала Биша. — Это же часть человеческой природы. Это нормально, как и допускать ошибки.       — Но я…       Она опустилась рядом на кровать, возможно, ближе, чем полагалось. Казума нервно сжал простыню в кулаке.       — Не решай за меня, — то ли попросила, то ли приказала Бишамон. — Я знаю, что ты не хочешь уйти. Ты мой ведущий, и ты мне нужен.       — Как я могу быть ведущим, если сам сбился с пути?..       — Казума, — Биша склонила голову набок. — Ты спас меня тогда, разве нет? Тогда и сейчас, потому что только благодаря тебе я осознала, что делаю.       — Из-за меня ваша семья…       — Ты тоже моя семья, — перебила она. — Если так хочешь искупить вину, останься и искупи, а не сбегай, — и, не сдержавшись, протянула руку, коснувшись его щеки.       Казума прижался щекой к ее ладони.       — Вы слишком добры ко мне.       — Да уж, — невесело хмыкнула Бишамон. — Что с твоей самооценкой? Ты знаешь, что ты единственный, кто пережил прямую атаку богини войны?       — Возможно, это говорит не столько о моей живучести, сколько о том, что вы были ко мне снисходительны, — усмехнулся Казума.       — К тебе — да, но я была уверена, что мой меч пронзит Ято, — напомнила она. — Это был удар в полную силу. Ты можешь собой гордиться.       Наконец он почти по-настоящему улыбнулся.       — Возможно.       Бишамон ужасно хотелось его обнять — нельзя было, нельзя показывать чувства и давать надежду, это может вызвать скверну и это нарушение закона… но Кофуку жила со своим шинки, как с мужем, и мир не рухнул.       Но если все, что делает божество, правильно…       Подавшись вперед, она обняла Казуму, обвила руками плечи, прижалась щекой к виску. Он застыл, не шевелясь — то ли не верил в происходящее, то ли боялся что-то испортить.       — Я так рада, что ты вернулся, — сказала Биша ему на ухо. — Спасибо тебе.       Очень осторожно Казума поднял руки, обняв ее за талию — почти невесомо, но спустя миг он крепко прижал ее к себе, зарываясь носом в волосы.       — Виина…       Бишамон закрыла глаза. Где-то текли реки, возвышались горы, мир двигался дальше, она чувствовала все это, но существовали для нее только его объятия.