Королевская награда

Тронный зал погрузился в вязкую тишину. Обычно здесь звучали шаги, перешёптывания, шелест одежд, но теперь воздух был недвижим и тяжел. Косые лучи заходящего солнца пробивались сквозь высокие витражи — красные, как запёкшаяся кровь, золотые, как королевская корона, синие, как губы утопленника — и застревали в пылинках, рассыпанных мелким перламутром над чёрным мрамором пола. Даже стражники у дверей стояли неподвижно, будто боялись дышать, чтобы не напугать своего молодого короля ещё сильнее. Аларик сидел — нет, съежился — на троне из чёрного мореного дерева, слишком огромном для его тщедушного тела. Трон был создан для его деда — человека-горы с железными кулаками и голосом, от которого дрожали стены. Аларик же утонул в нём, затерялся среди резных подлокотников с оскаленными грифонами, вцепился в них бледными пальцами так отчаянно, будто это могло удержать власть, что медленно, неумолимо скользила меж рук, как песок сквозь пальцы. Пышный королевский костюм, расшитый золотыми нитями в виде геральдических львов, висел на нём мешком, подчёркивая впалую грудь, острые ключицы и ссутуленные плечи. Корона — тяжёлая, украшенная рубинами размером с перепелиное яйцо — давила на виски, вызывая пульсирующую боль, которую Аларик уже перестал замечать. Она слилась с постоянным гулом тревоги в голове. Последние две недели король не находил покоя. Четырнадцать ночей кошмаров, которые следовали за ним и наяву. Каждый шорох заставлял его вздрагивать, каждый скрип отзывался в сердце гулом паники. Он видел лица в узорах обоев, слышал шёпот в потрескивании камина. Имя, которое теперь преследовало его в каждом вдохе — Корвин. Корвин выжил. Эта мысль вгрызалась в мозг, как червь в гнилое яблоко, пожирая остатки рассудка. Аларик закусил губу до крови — медный привкус уже стал привычным, — и сжал подлокотники ещё сильнее. Костяшки пальцев побелели, ногти впились в древесину. Он все сделал правильно. Он должен был так поступить. Обвинил предателя-дядю и его выродка-сына в ведьмовстве — народ поверил охотно, слишком уж удачлив был Олдвин в своих походах. Приказ был прост: «арестовать». Настолько прост, что солдаты поняли его без слов: «не брать пленных». Старик Олдвин даже не сопротивлялся, но ублюдок Корвин… он сбежал. И теперь где-то там, в темноте за пределами замка, за высокими стенами и запертыми воротами, бродил человек, поклявшийся отомстить. Человек, у которого Аларик отнял отца, дом, имя, будущее — всё. Эта мысль сводила его с ума вот уже две недели. — Ваше величество… Король едва не вскрикнул от неожиданности. Его тело дёрнулось так резко, что корона съехала набок. Перед троном, склонившись в почтительном поклоне, стоял главный советник — седой, сморщенный старик с добрыми глазами, полными искреннего беспокойства. — Вы не притронулись к ужину, — мягко сказал он. — И к обеду тоже. Может быть, прикажете принести что-нибудь лёгкое? Бульон, фрукты… — Убирайся, — хрипло, почти беззвучно выдохнул Аларик, не поднимая взгляда. Его голос звучал чужим — осипшим, надломленным. Он не узнавал себя в нём. Советник замер, потом поклонился ещё ниже. — Как прикажете, ваше величество. Он развернулся и заспешил прочь, шаги гулко отдавались под высокими сводами. Аларик проводил его взглядом, потом снова уставился в полумрак дальнего конца зала, где тени сгущались особенно плотно. Где Цинн? Почему он до сих пор не вернулся? Генерал Цинн был последней надеждой. Последней соломинкой, за которую цеплялся тонущий король. Лучший воин королевства, его стальная опора, его меч и щит. Беспощадный на поле боя и абсолютно, фанатично преданный своему королю. Аларик пообещал ему всё, что угодно — земли, титулы, золотые горы, руку любой знатной дамы — лишь бы он нашёл Корвина и покончил с этим кошмаром раз и навсегда. Пожалуйста, — мысленно прошептал он богам, в которых не верил. — Пусть Цинн найдет его. Пусть убьет. Я не могу больше так жить. Сумерки сгущались. Красные лучи солнца потускнели, слуги зажгли факелы в настенных кронштейнах — пламя заплясало, отбрасывая на стены длинные, дрожащие, почти живые тени. Аларик оставался сидеть в огромном, пустом зале — дрожащий король на холодном троне, слишком большом для его худощавой, сломленной страхом фигуры. За тяжелыми дверями послышался шум — приглушённые голоса, звон доспехов, топот сапог. Сердце молодого короля замерло, потом забилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Он выпрямился на троне и уставился на двери, не моргая, боясь пропустить момент. Это он. Это Корвин. Он пришёл за мной. Он убьёт меня, как я убил его отца. Пальцы сами потянулись к кинжалу на поясе — маленькому, почти игрушечному. Аларик никогда не умел обращаться с оружием. Но если придётся… Дубовые створки распахнулись с громким, гулким скрежетом, и в проёме возникла фигура — крупная, широкоплечая, в тёмном плаще. — Цинн! — вырвалось у Аларика прежде, чем он успел сдержаться. Облегчение было таким острым, таким всепоглощающим, что на мгновение закружилась голова. Он вскочил с трона, едва не споткнувшись о длинные полы королевской мантии, и сделал несколько неверных шагов вперёд. Генерал вошел в зал медленной, тяжелой походкой. Факелы осветили его лицо — бледное, с запекшейся кровью на виске, с синяками под глазами. Доспехи были помяты, плащ забрызган грязью. А в правой руке он держал мешок. — Ты… — Аларик сглотнул, пытаясь унять дрожь в голосе. — Ты нашёл его? Цинн молча кивнул. Потом опустился на одно колено — с трудом, морщась от боли, — и опрокинул мешок. Голова выкатилась на мраморный пол с отвратительным влажным звуком — и покатилась к ногам короля, оставляя за собой тёмный след. Аларик замер. Светлые волосы — такого же пепельного оттенка, как у него самого — спутанные, слипшиеся от крови и грязи. Кожа мертвенно-бледная, уже приобретающая восковой, неживой оттенок. Глаза закрыты, но Аларик хорошо помнил, что они серые. Как и у него. Как у всех их рода. Черты лица — знакомые до боли. Высокие скулы, прямой нос, волевой подбородок. Они с Корвином были похожи, как все кровные родственники. Вот только Аларик — щуплый, болезненный. А Корвин был… был… высоким, широкоплечим, сильным. Воплощением того, чем Аларик никогда не станет. Теперь это всё, что от него осталось — отрубленная голова на холодном полу. — О боги, — выдохнул король, и голос его сорвался на полушёпот. Колени подогнулись сами собой. Он рухнул на пол рядом с головой кузена. Страх, сжимавший его душу железными тисками все эти бесконечные дни, лопнул разом, как перетянутая струна. Его сменила волна такого всепоглощающего, опьяняющего, почти непристойного облегчения, что Аларик вскрикнул — коротко, сдавленно, истерично. Смех вырвался из горла — высокий, надломленный, граничащий с рыданием. Он прижал ладони к лицу, пытаясь сдержаться, но не мог. Плечи тряслись. Из глаз полились слёзы — горячие, солёные, очищающие. Кончено. Наконец-то кончено. Он мёртв. Корвин мёртв. Я в безопасности. Аларик вскочил на ноги — резко, порывисто, едва не потеряв равновесие. Корона окончательно съехала набок, он сорвал её и швырнул на пол, где она покатилась, звеня, пока не остановилась у подножия трона. Он бросился к Цинну, всё ещё стоявшему на одном колене. — Встань! — Голос звенел от восторга, от ликования, от истеричной радости. — Встань, герой! Встань, спаситель королевства! Он схватил генерала за плечи, пытаясь поднять, но тот был слишком тяжёл. Аларик отступил, оглянулся на стражников у дверей — они смотрели на происходящее с плохо скрытым изумлением — и замахал руками. — Все вон! — закричал он. — Немедленно! Уходите! Оставьте нас! Солдаты неуверенно переглянулись. Старший сержант сделал шаг вперёд. — Но, ваше величество… — ВОН! — взвизгнул король, и его голос эхом прокатился под сводами. Стражники поспешно отступили и затворили за собой двери. Аларик развернулся к Цинну, тяжело дыша. Грудь вздымалась, сердце колотилось, но теперь не от страха — от эйфории, от внезапно нахлынувшего ощущения всемогущества. Он снова почувствовал себя королём. Не жалким трусом, дрожащим в тени трона, а королём — сильным, благодарным, великодушным. — Ты даровал мне покой, генерал, — сказал он дрожащим от переполнявших эмоций голосом. — Ты спас меня. Ты спас королевство. Проси! — Он шагнул ближе, протянул руки в умоляющем жесте. — Проси, что угодно! Любую награду! Золото — сколько сможешь унести! Земли — выбирай любые поместья! Титул — станешь герцогом, если захочешь! Всё, что пожелаешь, — твоё! Цинн медленно, с видимым усилием поднялся на ноги. Движения его были скованными, словно каждая мышца болела. Он пнул ногой окровавленную голову Корвина — небрежно, презрительно — отшвыривая её в сторону, и сделал шаг к королю. — Я не хочу ни золота, ни земель, ваше величество, — сказал генерал тихо. Аларик нахмурился, разглядывая его лицо — исхудавшее, покрытое ссадинами, синяками и старыми шрамами. В глазах Цинна горел огонь, но он молчал, выдерживая паузу, заставляя короля изнывать от любопытства. — Что же тогда? Говори. — Я хочу своего короля, — отчеканил генерал. Воздух застыл. Аларик отшатнулся, будто от удара. Он ожидал чего угодно, но не этого. Его щеки залил румянец, губы приоткрылись от изумления. — Что? — ошарашенно переспросил он. — Вас, — повторил Цинн, делая еще шаг вперед. — Я хочу вас, ваше величество. Сердце молодого короля пропустило удар, потом забилось вдвое быстрее. Он не мог оторвать взгляд от генерала — лихорадочно метался по знакомому до мелочей лицу. Оно было красиво — суровой мужской красотой. Длинный белый шрам пересекал щеку и веко, оставив глаз под ним чуть прищуренным, но не погасив его блеск. Память о ночи два года назад, когда верный Цинн встал между ним и кинжалом наемника, подосланного дядей Олдвином. Аларик смотрел на этот шрам с привычным восхищением, смешанным с благодарностью, которая сейчас легко перетекала в… желание? Он хочет меня. Цинн хочет меня. Мысль была одновременно пугающей и… волнующей. Опьяняющей. Цинн всегда был рядом. Верный, преданный, непоколебимый. И Аларик… Аларик давно ловил себя на том, что его взгляд задерживается на сильной мускулистой фигуре генерала. На том, как играют мышцы под туникой во время тренировок. Как сильные пальцы сжимают рукоять меча. Как низкий голос отдаётся где-то в животе, вызывая странное, почти болезненное напряжение. Как учащается дыхание, когда тот стоит слишком близко. Но он никогда не думал, что Цинн… что он тоже… Он оглянулся на пустой зал, на голову кузена у трона, вернул взгляд на истощенного, но все еще неукротимого генерала. И в этом безумии была своя, извращенная логика. Это была награда, которую он мог даровать немедленно. Награда, которая ничего не стоила казне, не уменьшала королевских земель, не возвышала потенциального соперника. Награда, которой он сам тайно, стыдливо жаждал. Мимолетная паника уступила место чему-то горячему и влажному, что подкатило к горлу, сдавило дыхание. Смущение смешалось с внезапно вспыхнувшим влечением. Аларик посмотрел Цинну в глаза — и увидел там голод. Тёмный, всепоглощающий, не терпящий отказа. И сдался. — …Хорошо, — прошептал он, и голос дрожал уже не от страха, а от предвкушения. Он кивнул, отводя взгляд, потом снова посмотрел на Цинна, чувствуя, как пылает лицо. — Я… я твой. Неловкость накрыла его мгновенно, тяжёлой удушающей волной. Он стоял посреди зала, не зная, куда деть руки, в то время как Цинн, не сводя с него горящего взгляда, шагнул вперед, оказавшись внезапно так близко, что Аларик почувствовал исходящий от него жар, запах пота, крови, кожи. Генерал наклонился и поцеловал его. Грубо, требовательно, без предисловий. Аларик ахнул, и Цинн немедленно воспользовался этим, проникая языком в его рот, завоевывая, подчиняя. Сильные руки легли на талию — не больно, но крепко, властно — и притянули ближе. Жесткое горячее тело прижалось к его собственному. Аларик тихо застонал, ощущая непривычный вкус и напор, отвечая на поцелуй неумело, неловко, но страстно, пытаясь ухватиться за этот миг, утонуть в нем. Руки сами поднялись, обвили шею Цинна, пальцы вцепились в тёмные, жёсткие волосы. Генерал издал низкий, утробный звук — что-то среднее между рычанием и стоном — и поцелуй стал ещё глубже, ещё жёстче. Аларик чувствовал, как кружится голова, как подкашиваются ноги. Если бы не руки Цинна, держащие его, он бы упал. Наконец генерал оторвался от его губ. Аларик тяжело дышал, пытаясь отдышаться, глядя на него снизу вверх затуманенным взглядом. — Я… — голос сорвался, пришлось сглотнуть и начать заново. — Я не знаю, как… Я никогда не… — Я знаю, — хрипло ответил Цинн. — Позвольте мне. Я позабочусь обо всём. Аларик неуверенно кивнул, и генерал принялся за дело. Стянул с него тяжелую мантию, начал расстегивать королевский камзол. Пальцы двигались быстро, уверенно — пальцы воина, привыкшего к точным, экономным движениям. Ткань, расшитая золотом, безропотно упала к его ногам, оставив его бледным и беззащитным на фоне мрачного величия зала. Аларик стоял, обнажённый, и чувствовал себя до абсурда уязвимым. Его тело было… неприглядным. Бледная кожа, почти прозрачная, сквозь которую проступали синеватые вены. Впалая грудь, выступающие рёбра, острые ключицы, узкие плечи. Никаких мышц, никакой силы — только кожа да кости. Он инстинктивно попытался прикрыться руками, но Цинн перехватил его запястья. — Не надо, — сказал он. — Я хочу видеть тебя. Он отпустил руки короля и отступил на шаг. Начал снимать собственные доспехи. Нагрудник упал на пол с глухим звоном. Под ним была окровавленная рубаха, которую генерал стянул через голову, морщась от боли. Аларик смотрел, не в силах оторвать взгляд, и чувствовал, как перехватывает дыхание. Тело Цинна было… великолепным. Широкая грудь, мощные плечи, рельефные мышцы, которые перекатывались под кожей при каждом движении. Живот — плоский, твёрдый, расчерченный чёткими линиями пресса. Руки — сильные, жилистые, созданные для того, чтобы держать меч и убивать. И шрамы. Боги, так много шрамов. Они покрывали тело генерала паутиной — тонкие и широкие, старые и свежие, бледные и тёмные. Каждый — история отдельной битвы, отдельной раны, отдельной боли. На правом плече — след от стрелы. На левом боку — длинный, неровный рубец, словно кто-то пытался выпотрошить его. На груди — широкий шрам, побелевший от времени. — Это… — Аларик протянул дрожащую руку, не в силах удержаться. Пальцы коснулись следа от старой раны — осторожно, почти благоговейно. Кожа под ними была горячей, а под ладонью билось могучее сердце. — Ты получил его, защищая меня, — прошептал король, глядя на шрам. Воспоминание нахлынуло яркой вспышкой. Засада в лесу три года назад. Бандиты — или наёмники? — выскочили из-за деревьев. Аларик, замерший от ужаса в карете. И Цинн, ворвавшийся внутрь, заслонивший собой, принявший удар. Лекари говорили — ещё немного, и клинок пронзил бы сердце. — Да, — просто ответил Цинн. Он поймал руку Аларика, поднёс к своему лицу, прижал к щеке — к той самой, где тянулся длинный белый шрам. — И я сделал бы это снова, — добавил он тихо. — Тысячу раз. Он поцеловал ладонь короля, потом запястье, где бешено пульсировала кровь. Потом внутреннюю сторону предплечья. И потянул Аларика ближе. Их обнажённые торсы соприкоснулись — и король задохнулся от ощущений. Горячая кожа, твёрдые мышцы, жёсткие волоски на груди, царапающие его собственную гладкую кожу. И что-то ещё — твёрдое, горячее — упирающееся ему в живот. Аларик невольно взглянул вниз — и сердце пропустило удар. Член Цинна был… огромным. Толстым, длинным, уже полностью вздувшимся от прилившей крови. Головка — тёмная, влажная, блестящая — выглядывала из крайней плоти. Вены вздулись на стволе, пульсируя в такт сердцебиению. Аларик сглотнул, чувствуя, как пересохло во рту. В животе сжалось что-то горячее и пугающее одновременно — смесь страха и желания, ужаса и предвкушения. Это… это войдёт в меня. Полностью. Мысль была одновременно невозможной и неизбежной. Он хотел этого. Хотел почувствовать эту силу внутри себя, хотел быть заполненным, покорённым, принадлежащим. Хотел, чтобы она вытеснила весь оставшийся страх, всю тревогу, все кошмары последних недель. — Не бойся, — прошептал Цинн, целуя его шею, спускаясь ниже, к ключице. — Я подготовлю тебя. Он подхватил короля на руки — легко, без усилий, словно тот ничего не весил, — и понес к трону. Аларик обхватил его за шею, прижимаясь ближе, вдыхая запах пота и крови. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Цинн осторожно опустил его, развернул спиной к себе и наклонил вперед, укладывая животом на холодное дерево трона. Аларик уперся руками в подлокотники — в тех самых грифонов, за которых отчаянно цеплялся последние две недели — и попытался унять дрожь. Не получилось. Всё тело тряслось — от страха, от возбуждения, от предвкушения. — Расслабься, — велел Цинн. — Доверься мне. Аларик услышал влажное чавканье, и через мгновение что-то тёплое и скользкое коснулось его входа. Цинн медленно ввел смоченный слюной палец, массируя, надавливая, растягивая тугое кольцо мышц. Аларик застонал, зажмурившись. Ощущение было странным, неправильным, немного неприятным, но не болезненным. — Хорошо, — пробормотал генерал удовлетворенно. — Очень хорошо. Ты так туго сжимаешься… Девственный. Нетронутый. Палец двигался внутри — вперёд-назад, по кругу, надавливая на стенки. Постепенно мышцы начали расслабляться, привыкать. Странность уступила место чему-то другому — не совсем удовольствию, но уже не дискомфорту. Второй палец присоединился к первому. Аларик вскрикнул, выгибаясь, но Цинн придержал его за бедро свободной рукой. — Тише, — велел он. — Потерпи немного. Это необходимо. Два пальца растягивали его шире, глубже. Жгло. Тянуло. Было неприятно, почти больно. Аларик кусал губы, пытаясь сдержать звуки, но когда Цинн коснулся чего-то внутри — какой-то точки, от которой по телу прошла волна острого болезненного удовольствия, — он не смог удержать громкий стон. Его член, до этого лишь слегка набухший, мгновенно встал. — Вот так, — удовлетворённо пробормотал Цинн, снова надавливая на эту точку. — Нашёл. Теперь ты готов. Пальцы исчезли — резко, оставив после себя пустоту, почти болезненную. Аларик почувствовал, как что-то гораздо большее уперлось в его вход. Головка члена — горячая, твёрдая, влажная. — Дыши, — велел Цинн. — Глубоко. И не сжимайся. Он начал входить, и Аларик закричал. Это было слишком. Слишком много, слишком больно, слишком… Цинн входил медленно, но неумолимо, дюйм за дюймом, растягивая его, раздвигая, заполняя. Казалось, это никогда не кончится. Казалось, он разорвётся пополам. Аларик вцепился ногтями в подлокотники. Слёзы текли по щекам. Дыхание сбилось, превратилось в прерывистые всхлипы. — Почти… — прохрипел Цинн, и его голос звучал напряжённо, словно он сдерживался из последних сил. — Ещё немного… Почти весь… И наконец его бёдра прижались к ягодицам Аларика. — Весь внутри, — выдохнул генерал. — Боги… Как же ты горяч. Как туго сжимаешься. Словно тебя создали специально для меня. Он замер, давая королю привыкнуть. Аларик тяжело дышал — хрипло, прерывисто — пытаясь расслабиться, принять вторжение. Внутри всё горело, пульсировало болью. Ощущение наполненности было почти невыносимым. Но постепенно боль начала отступать, мышцы расслабились, приняли — и на смену пришло что-то другое. Ощущение близости. Связи. Чего-то очень, очень правильного. — Можно? — хрипло спросил Цинн. — Я… я не могу больше ждать. Аларик кивнул, не в силах говорить. Генерал начал двигаться. Медленно сначала. Осторожно. Выходя почти полностью — так, что внутри оставалась только головка — и опять проникая на всю длину, до упора. Снова и снова. Размеренно. Глубоко. Аларик стонал в такт движениям, чувствуя, как удовольствие разливается по телу волнами — тёплыми, пульсирующими, всё нарастающими. Это было хорошо. Это было так хорошо. Он чувствовал себя покорённым, но в этом была своя сладость. Он внутри меня. Цинн внутри меня. Мой защитник. Моя опора. Но потом что-то изменилось. Цинн внезапно ускорился, и его ритм уже не был ритмом любви. Толчки стали резче, грубее, глубже. Пальцы на бедрах Аларика сжались так сильно, что стало больно, ногти впились в кожу, оставляя полулунные вмятины. Генерал вбивался в него яростно — и боль вернулась, острая и пугающая, растворяя в себе наслаждение, пожирая его. Король стиснул зубы, приписывая это грубой мужской страсти, закрыл глаза, пытаясь расслабиться, искать удовольствие в этом насилии — но становилось лишь хуже. — Подожди, — выдохнул Аларик, и голос его дрожал. — Цинн, пожалуйста… Помедленнее… В ответ он получил лишь сдавленный хрип — почти рычание — и еще более яростный толчок, от которого на глаза навернулись слезы. Генерал продолжал жестко насаживать его на свой член, и в его дыхании было что-то странное — не страсть, а что-то другое. Что-то темное. — Цинн! — Аларик хотел вырваться, оттолкнуться от трона, но железная рука легла на его спину между лопаток, пригвоздив к сидению. — Остановись! Мне больно! Холод резного дерева впивался в живот. А сзади его разрывала на части та самая сила, которой он только что восхищался, которую желал почувствовать внутри себя. И Цинн засмеялся — низко, глухо, и этот смех заставил кровь в жилах похолодеть. Что-то не так. Что-то очень, очень не так. Аларик попытался обернуться — и его взгляд, затуманенный слезами, упал на пол. На голову Корвина, лежащую в нескольких шагах от трона. И он увидел. На щеке мертвой головы проступал шрам — тонкий, бледный, тянущийся от скулы к виску. Но у Корвина никогда не было шрама. А у Цинна был. Холод пронзил Аларика, как ледяной клинок, вонзившийся прямо в сердце. — Нет… Это был не крик. Это был выдох — тихий, полный абсолютного, до самого дна души, отчаяния. — Нет, нет, нет… Он рванулся — с нечеловеческой силой, рожденной чистым животным ужасом. Оттолкнулся от трона, выгнулся, попытался вырваться из железной хватки. Рука, что держала его, ослабла на миг, будто позволяя ему увидеть всю глубину своей гибели. И он увидел. Лицо менялось. Темные волосы стали светлее. Черты лица, искаженные гримасой ненависти и триумфа, плавились, как воск под огнем, перетекали, перестраивались. Широкая челюсть сужалась. Нос становился прямее. Скулы — острее. Синяки и ссадины исчезали. Шрам на щеке таял — пока не исчез совсем, не оставив и следа. И через мгновение над ним склонялся уже не генерал Цинн. Лицо Корвина расплылось в широкой, безумной улыбке. Его серые глаза — такие же, как у Аларика, как у всего их проклятого рода — горели холодным огнём. — Здравствуй, милый кузен, — протянул он, продолжая двигаться внутри короля. — Скучал по мне? — Нет, — Аларик попытался вырваться снова, но Корвин навалился на него всем весом, прижимая к трону. — Нет, это невозможно, ты мертв, я видел… — Ты видел Цинна, — кузен склонился ближе, так близко, что его губы коснулись уха короля. — Твоего верного пса. Он действительно нашел меня. Даже ранил. — Корвин резко толкнулся, и Аларик вскрикнул от боли. — Он был хорош. Очень хорош. Почти победил меня. Ещё один жестокий толчок. — Но, к сожалению для него — и для тебя, кузен, — отец научил меня кое-каким трюкам, прежде чем ты убил его. — Ведьмовство, — прошептал Аларик, и голос его сорвался на всхлип. Корвин засмеялся — низко, торжествующе. — Ведьмовство, — согласился он. — Ты обвинил нас в ведьмовстве, чтобы оправдать убийство. Ирония в том, кузен, что ты был прав. Отец действительно знал магию. Древнюю, запретную, тёмную магию. Его рука скользнула по боку Аларика — медленно, словно лаская — но потом ногти впились в кожу, царапая, оставляя кровавые борозды. — И он передал её мне. Всю. До последнего заклинания. Он снова толкнулся — натянул короля глубоко, до упора — и Аларик завопил. — Принять чужой облик несложно, если знаешь, как. — продолжал Корвин, словно обсуждая погоду. — Особенно если есть… материал для работы. Аларик посмотрел на голову на полу. На шрам. На знакомые черты. Цинн. — Ты… ты убил его… — прошептал король, и слёзы хлынули из глаз сплошным потоком. — Да, я убил его, — спокойно ответил Корвин. — Это было непросто, знаешь ли, он дрался до конца. Как и подобает настоящему воину. Он вышел из Аларика и развернул короля лицом к себе. Уложил на спину на сиденье трона, раздвинул ноги, устроившись между ними. Серые глаза смотрели в серые. Одинаковые. Родные. Полные ненависти. — Я хотел, чтобы ты почувствовал себя в безопасности, трусливый крысёнок, — прошептал Корвин, и голос его был мягким, почти нежным. — Чтобы ты обрадовался моей смерти. Чтобы отдался мне добровольно, с благодарностью. Чтобы ты понял — в самый последний момент своей жалкой жизни — как легко я мог добраться до тебя. В любое время. В любом обличье. Он наклонился ближе, прошептал прямо в ухо: — Ты обещал мне всё, что я пожелаю. Помнишь? Любую награду. — Корвин засмеялся. — Я пожелал тебя. Твоё унижение. Твою боль. Твою смерть. Его рука легла на горло короля. — Теперь ты умрёшь, кузен. Как умер мой отец. Как умер твой верный генерал — в бою, которого не мог выиграть. Но сначала… Он снова вошёл в Аларика — мощным, беспощадным толчком, заставив того закричать. — Сначала я возьму от тебя всё. То, что последовало дальше, было кошмаром. Корвин насиловал его жестоко, безжалостно, превращая каждое движение в пытку. Вбивался с яростью, накопленной за недели охоты и годы взаимных обид. Аларик кричал. Звал на помощь — но никто не приходил. Умолял — о пощаде, о смерти, о чём угодно, лишь бы это прекратилось. Пытался вырваться — но Корвин был сильнее. Гораздо сильнее. Липкая теплая кровь текла по бедрам и ягодицам короля. Боль была невыносимой, превращаясь в рвущее внутренности пламя. А Корвин смеялся. — Нравится, ваше величество? — шептал он между толчками, между вдохами. — Нравится чувствовать себя беспомощным? Нравится знать, что ты ничего не можешь сделать? Что ты — ничто? Аларик больше не пытался вырваться. Не пытался кричать. Парализующий ужас и невыносимая физическая агония слились воедино, сознание начинало меркнуть, заполненное только болью и отчаянием. Его мутный взгляд снова упал на отрубленную голову Цинна. Верный Цинн. Мертвый Цинн. Последний взгляд генерала был обращен к своему королю, и в нем, казалось, застыл немой укор. Я подвёл тебя. Ты умер, защищая меня. А я… я даже не узнал подмены. — Так чувствовал себя мой отец, — продолжал Корвин со злостью. — Когда твои солдаты ворвались к нему. Когда они подняли мечи. Он был беспомощен. Как и ты сейчас. Аларик чувствовал, как кузен внутри него приближается к кульминации. Движения становились более хаотичными, дерганными, дыхание — рваным. Он содрогнулся, застыл — и излился внутрь короля, до последней капли. И это было похоже на яд, выжигающий тело и душу. На осквернение. На последнее унижение. Корвин медленно вышел. Посмотрел на короля — окровавленного, сломленного, рыдающего, заполненного семенем своего врага — и улыбнулся. — А теперь, кузен, — прошептал он, — пора прощаться. Его рука сжалась на горле. Не резко — медленно, давая прочувствовать каждое мгновение. Аларик попытался вдохнуть — не смог. Попытался закричать — не смог. Руки слабо забились, отталкивая Корвина, но сил не было. Мир начал темнеть по краям. Лёгкие горели. Сердце билось всё медленнее. Последнее, что увидел Аларик, было лицо Корвина — прекрасное, искажённое яростью и болью, торжеством и горем. Последнее, что он почувствовал, была боль. А потом — ничего.