Водосброс

      Юра сощурился, всматриваясь через заляпанное лобовое в желтеющую у обочины фигурку в длинном свитере. Кажется, Лена. На аватарке было похожее лицо. Он поразглядывал потенциальную попутчицу ещё немного, пользуясь тем, что она его пока не замечала. По внешности никогда не поймёшь, нужный ли это человек, и всё-таки Юра пытался отыскать что-то такое в выражении глаз, одежде, языке тела... Иногда казалось, что получилось нащупать нужное: общий нерв, знакомую волну, готовность внять, впустить в себя что-то неописуемое.       Но ему только казалось.       Очередная попытка поправила волосы и отвернулась от дороги, вглядываясь во что-то за деревьями у обочины. Телефон она пока не доставала. «Неплохо, — решил Юра, — думает, наблюдает. Это уже кое-что».       — Добрый день. Юрий, да?       — Юра.       — Тогда я Лена.       — С погодой нам не очень повезло, знаете, там всю дорогу размыло. Больше придётся пешком идти. Залезайте в машину.       — Сяду на заднее?       — Там вещей навалено, вы разгребите, это нам в дорогу понадобится. Рюкзаки, еда... Всё как договаривались.       Он прикрыл глаза и прислушался к шорохам позади. Лена управилась быстро и тихо, села, пристегнулась и прочистила осипшее горло.       — А сколько нам добираться?       — Там вокруг болота, но дорога неплохая. Не для машины, конечно... В общем, на ногах пройдём. Из сложного только речку в брод перейти. Сейчас по асфальту полтора часа едем, потом грунтовка начнётся, по ней уже пешим.       — Ясно. Хорошо. Я взяла немного еды и...       — Это не понадобится. У меня уже всё отработано. Палатка на всякий случай есть, консервы...       — Понятно. — Лена шмыгнула носом.     Юра не сдержался и обернулся к ней.       — Почему вы идёте к водосбросу? Чего от него хотите?       Она посмотрела на него очень пустыми глазами и совершенно безжизненно моргнула.       — Не начинайте о желаниях. Я не верю в магию.       — Мне почти все так говорят.       — Тогда зачем вы этих «всех» туда водите?       Юра пожал плечами и улыбнулся.       — Я делаю это для себя, а не для них. Мне всегда было интересно ходить по всяким странным местам. Вроде того, да. В Припяти я был, ещё кое-где... Просто тянет.       Лена кивнула, почему-то не стала спрашивать дальше. Он и не был пока готов отвечать.       Когда они доехали до конца асфальтированной дороги, Юра вылез, накинул на плечи рюкзак, застегнул грудную стяжку и поясной ремень и бросил на сиденье телефон. Повернулся к Лене. Он называл эту часть пути «точкой невозврата»; если попутчица сейчас согласится на все условия, они почти наверняка дойдут до конца. Если нет, придётся разворачиваться.       — Вы же читали все правила?       — Да... Вы не могли бы помочь эту штуку на поясе затянуть? Мне не по размеру.       Юра остался стоять на месте.       — Всю электронику нужно оставить в машине. Телефон в том числе. Если курите, то и сигареты не берите. Туда нужно входить чистым.       Обычно на этом этапе люди начинали подозревать в Юре какого-то маньяка, но Лена только посмотрела на него недолго, выложила телефон с наушниками и захлопнула дверь машины.       — Так вы поможете с поясом?       Юра выдохнул. Начало хорошее. Многообещающее.       Несколько часов они молча хлюпали по грязной грунтовке. Он искоса поглядывал за тем, как Лена глазела на бледно-оранжевые деревья и высокую траву или подолгу смотрела под ноги, ни о чём не спрашивая. У Юры что-то подрагивало под ключицами. Она выглядела так, словно готова безучастно принять абсолютно любое развитие событий, хоть изнасилуй он её в кустах, хоть убеги в поле и брось здесь одну.       — О чём вы подумали, когда впервые услышали о водосбросе?       Лена подняла голову и медленно, совсем без ужимок ответила:       — Что это глупая городская легенда, которую придумал какой-то фанат «Сталкера». А вы?       — Я не слышал о водосбросе, мне о нём никто не говорил. Я сам его нашёл.       — И какое желание он для вас исполнил?       — Я ничего у него не просил. Только впустить меня снова, — с улыбкой ответил Юра. — Вы не понимаете? У вас есть место силы?       Она ненадолго замолчала.       — Пожалуй, есть. Под Петербургом.       — Почему вы не там?       — Что?       — Зачем человеку, у которого уже есть своё место, искать что-то новое?       Лена нахмурилась.       — Я не знаю, что на это ответить.       — Может, вы всё-таки приехали за желанием?       — Нет, я за чем-то другим. Извините, у меня болит голова. Можем сделать привал?       — Это нормальный процесс.       — У вас есть обезболивающее? А, здесь нельзя. Я забыла, простите.       Юра со знанием дела двинулся в придорожные заросли, отыскал корягу покрепче и отстегнул рюкзак. Через полчаса, разделив банку тушёнки и обменявшись парой отрывистых фраз про усталость, они продолжили путь. Ещё стояло утро. Юра прикинул тайминг: выходило, что к вечеру они доберутся до водохранилища, заночуют там и на следующий день двинутся обратно. Спальники у него были хорошие, даже в ноябре в них спалось отлично, хотя тут ещё сказывалась практика. «Лене, может быть, тяжело станет, — подумалось Юре. — Она, кажется, повосприимчевее остальных. Голова так скоро стала болеть».       Небо было серым, даже каким-то зеленоватым. На дороге квасились мутные лужи, пора было уже доставать забродники, до речки оставалось всего ничего. Они вновь остановились, когда подвернулся удобный пень.       — Лучше всего здесь летом, когда всё сухое, но ждать лета хуже, чем идти осенью.       — Сколько раз вы здесь были?       — Не люблю отменять походы из-за времени года. Без них мне, понимаете, совсем тяжело, а скверную погоду можно перетерпеть. Я и чисел таких не знаю, чтобы посчитать, сколько раз сюда ходил. Зимой тяжелее всего, конечно, а осень — это так, неплохо... А что вам нравится в вашем месте?.. Как оно называется?       — Монрепо. Не знаю, что нравится. Оно просто... другое.       — Да, я понимаю. Здесь тоже... — Юра покрутил рукой в воздухе, пытаясь нащупать определение, — ...вы увидите. У вас голова не кружится?       — Только побаливает.       — А, — он понимающе покивал, — это хорошо, да. Если будет кружиться, вы не сопротивляйтесь. У меня тут бывает такое, когда глаза закрываю, что как-то размазывает, тянет куда-то, это часть адаптации.       — К чему? Это место радиоактивно?       — Я был в Припяти, там другие ощущения. Я не забирался, естественно, совсем в пекло, так, только по безопасным местам ходил, но когда к реактору приближался понемногу, чувствовал, что это не то. Как будто просто во двор вышел. Нет, тут дело не в радиации. Я не знаю, как это называется. Вы привыкнете.       — Мне говорили, что вы помешанный.       — Да? — Юра улыбнулся. — Может быть, может быть. А мне говорили, что никакого водосброса нет. Его в девяностых должны были снести, знаете? Он с семидесятых не используется. Но я хожу, и он каждый раз на месте. И люди ходят, тоже видят его. Значит, наверное, он есть?       — Наверное, — равнодушно ответила Лена. — А когда его построили?       — Он сначала красивый был. Там статуи, колонны такие... Вы видели в интернете, наверное. В сороковые возводили ударными темпами. Это удивительно: вся страна последние колоски доедала, а здесь эти монументальные колхозники, торжество промышленности, великие планы, «укрощение капризной реки» — в репортаже так и говорили... Только в семидесятых новое водохранилище недалеко построили, и это стало зарастать. Странно, да? Как оно резко стало бесполезным, а теперь снова обретает смыслы. Я их в него вкладываю. Стараюсь. Может, и вы что-то для себя найдёте.       Лена посмотрела на него как на очень странного человека, которого то ли не хотела даже пытаться понять, то ли понимала ясно, как саму себя.       — Монрепо много лет никому не был нужен, а потом его внезапно начали вылизывать, облагораживать... Только испортили, если честно.       — Вот оно что. Да. Если водосброс отреставрируют и превратят в достопримечательность, я к нему уже не буду ходить.       — Это похоже на ревность.       — Это будет уже не тот водосброс. Если сюда набегут люди, которые не понимают и всё равно пытаются наделять смыслами, у них же выйдет полная чехарда.       — С Монрепо произошло что-то подобное, — пробормотала Лена. — Но проблема не в чужих мыслях, а в том, что само место изменили. Всегда же можно отыскать нетронутое... Там осталось... Вот теперь у меня кружится голова. Извините, нужно прийти в себя.       Юра не подошёл, не взял её за руку и никуда не усадил. Только стоял рядом, чувствуя, как потеют ладони, и жадно наблюдал. Лена закрыла глаза, не морщась постояла так какое-то время. Похожее Юра редко видел: зачастую настолько спокойно реагировали наркоманы, привыкшие не сопротивляться изменению сознания, но они и просили обычно о какой-то чуши, да что уж там, они просто просили, и уже одно это отбивало Юре всякое желание куда-то их вести.       — Меня как будто куда-то волочит, — поделилась Лена. — Не понимаю, где земля, где небо.       — А в Монрепо такое было?       — Нет, там я просто рыдала.       — Понятно. Рыдали. Понятно. Когда приходили или когда уходили?        — Перед отъездом. Если понимала, что вернусь не скоро.       — Значит, это было другое.       Лена открыла глаза. В них читалось что-то вроде «это не ваш водосброс, но это тоже настоящее». Или нет. Юра в глазах не очень разбирался.       — Идёмте. Не хочу ночевать на дороге. А у водосброса есть, где?..       — Там сохранились две очаровательные пристройки, пультовые или сторожки, я не знаю. У них хорошие стены. Я в них много ночевал. Главное — добротный спальник. И палатка, которую не затопит. У меня двуспальная.       — Хорошие стены, — эхом повторила Лена. — Вы чем-то ещё занимаетесь или только на походах зарабатываете?       — Сначала в разные места водил, но теперь не получается. Всё пустое. А я уже ничего не ищу, я всё нашёл. Пока не пойму до конца, не смогу о другом думать. Так, работаю где придётся, но без души совершенно. Всё как сон. Только здесь просыпаюсь. Вы таблетки какие-то пьёте?       — Да, но сегодня не принимала. И косметикой не пользовалась. Вы же предупреждали в сообщении, что не нужно.       — Это хорошо. Это очень важно, — закивал Юра. — Сюда надо на свежую голову, надо быть совсем голым.       С речкой в этот раз повезло, воды было немного. Даже не пришлось помогать Лене. Она посмотрела за тем, как переходил Юра, прошла чётко следом и даже ни разу не оступилась, а на том берегу он почувствовал, как дозрело первое настоящее удовлетворение. Сейчас повернуть назад точно будет сложнее, чем дойти до конца. Подсознательно Юра ещё ждал, что Лена захочет развернуться, но её, казалось, всё устраивало. Она с тем же ничего не выражающим лицом стянула сапоги, переобулась и стала спокойно дожидаться, пока Юра управится со своими ботинками.       — Вы давно водите?       — Я когда начал, спроса совсем не было, а теперь отбоя нет. Два года уже прошло, как никуда больше не вожу. Вы когда последний раз в Монрепо ездили?       Лена шмыгнула носом.       — Прошлым летом. Чуть больше года назад, получается.       — Почему не хотите возвращаться?       — Утратило новизну. Может, через несколько лет снова поеду, но я, кажется, уже пережила там всё лучшее, что могла. И всё худшее. Дальше — только отголоски.       — Вы гонитесь за новыми ощущениями, а не за устойчивой связью? Мне это непонятно.       — Мне в вас тоже многое непонятно.       Юра хмыкнул в воротник куртки.       На этом берегу с дороги исчезли колеи от шин, не осталось и луж. Один влажный серо-розовый грунт. Раз Юре даже почудилось воронье карканье, хотя он точно знал, что никаких птиц здесь быть не может.       — А тумана совсем нет, — отметила Лена.       — Тут бывает такое молоко, что рук собственных не видно. Когда ясно, идти легче. Хотя я не уверен, что это к лучшему.       — Сейчас мне кажется, что я бы и через туман, и под градом пошла.       — Да? — обрадованно переспросил Юра. — Приятно слышать.       — Это не комплимент.       — Комплимент, только не мне, — поправил он, — а месту. И это намного лучше.       Следующим рубежом был здоровый бетонный блок, неизвестно как и зачем оказавшийся посреди поля. Он виднелся сквозь траву, и Юра, проходя мимо, уточнил, как Лена себя чувствует. У неё ломило всё тело, но списывала она это на усталость. Он покивал, думая о том, что вот теперь они точно не остановятся.       На следующем привале, уже послеобеденном, Лена молча привалилась к стволу ближайшего дерева и просидела несколько минут с закрытыми глазами. Юра ни о чём не спрашивал, потому что знал, что услышит.       — Количество людей ничего не меняет. Дело в том, сохраняется ли знакомый тихий островок. Даже если всё вокруг перекопано, но самая главная часть места уцелела, связь не пропадает. Важнее то, что происходит внутри человека. Я бы вернулась в Монрепо, если бы имела потребность, и меня не смущает то, что по большей части парк изменился. Там раньше было кое-что для меня, даже после перестройки, и этого было достаточно.       — Важно же чувство единения. Как вы можете быть уверены в том, что достаточно сконцентрированы, если вокруг куча отвлекающих факторов?       — Это мы с вами такие любители одиночества. Для кого-то место силы — это Дворцовая площадь со всеми её ряжеными и толпами туристов. Кому-то это не мешает.       — Это ненастоящее. Это поверхностно. Это гламур.       — Но есть люди, которым этого хватает.       — У них другой уровень подключения.       — Не всем же пробираться по лесам и болотам к водосбросу. Многим достаточно и «гламура», как вы выразились.       Они спорили об этом уже какое-то время, но Юре не надоедало. Он шёл по пустырю с примятой, лоснящейся жёлтым блеском сухой травой, похожей на уложенные гелем волосы, и не мог наглядеться. Надышаться — тоже, хотя в голову уже не било. Деревья щетинились на отдалении беспорядочной штриховкой, под ногами то и дело трещали упавшие ветки. Пахло прелым.       — Вопрос в том, с чем место должно «помочь». Запросы бывают разного масштаба, и все достойны внимания.       — Когда я вожу сюда школьников, они просят о хороших оценках; взрослые хотят денег и здоровья. Это достойно?       — Я говорю о других запросах. Не о материальных.       — И какой у вас?       — Я не знаю, — немного заторможенно ответила Лена. — Не знаю, как это сформулировать. Мне хочется чего-то нового... Почувствовать жизнь? Близость? Я пойму, когда найду.       — Это лучше, чем оценки и деньги.       — Но всё ещё недостаточно глубоко? — Лена не усмехнулась, хотя эта реакция подошла бы моменту. Она выжидающе смотрела на Юру, как будто не понимала, что он не ответит так, как она хочет.       — Мне не нравится смотреть на то, как люди приходят к водосбросу ради удовлетворения житейских потребностей или в поисках простых ответов на простые вопросы. Это не магазин, здесь неуместен список покупок. Люди должны думать о другом и меньше концентрироваться на бытовых проблемах.       — Мир бы не удержался на одних одержимых эстетах, — вполголоса рассудила Лена.       Видеть, как она чувствовала приближение к сакральному и подсознательно старалась не нарушать громким разговором хрупкий покой, было очень приятно.       — Рухнул бы их мир. Мне его не жаль. Для меня мир — это вот эта дорога, по которой мы сейчас идём. Двенадцать тысяч лет эволюции, — вы задумывались? — двенадцать тысяч! И всё ради того, чтобы мы теперь обсуждали то, как туристы и ларьки с гонконгскими вафлями портят аномальные места.       — Аномальные?       — Просто подумайте: поколения наших предков гонялись за мамонтами с палкой и жили по тридцать лет, чтобы мы сейчас ходили на собеседования, брали кредиты и выбирали ребёнку кроссовки...       — Они не гонялись за мамонтами с палкой. Мамонта невозможно убить палкой, так что зачастую...       — ...но все двенадцать тысяч лет мы были способны видеть смысл в том, в чём его никогда не было. Или в том, что его давно утратило, причём смысл свой, новый. Так какой мир на мне не удержится? Тот, в котором нужны экономика, политика, ещё какой-то бред? Я в нём не живу; мне на него плевать.       — Вы меня не слышите.       — Почему это вам так нужно? Мы не обязаны соглашаться другом с другом прямо сейчас. Важна не дорога, а то, какими мы с неё сойдём. — Юра огляделся, оценивая обстановку. — И всё-таки, знаете, с погодой нам повезло. Один раз здесь всё было затоплено, и мне пришлось пробираться лесом. Здесь же заказник, на уток охотятся, а я видел людей с ружьями, они совсем рядом стреляли.       — Вот уж кому точно не близок гламур.       — Может быть. Зачем-то же они приходят именно сюда.       Впереди, чуть левее дороги, показалась вода — то ли огромная лужа, то ли крошечное озеро. В первый раз, когда Юра пришёл сюда во время разлива реки, именно на этом месте ему пришлось развернуться. Теперь всё было намного суше, только чуть чавкала под ногами земля. Дальше дорога превращалась в тропинку, уходила в сторону от поля, и деревья обступали её плотнее. Здесь начиналась финишная прямая. Лена наступила на какую-то мелкую картонку и остановилась на шаг позади. Юра обернулся.       — «Патроны охотничьи», — прочитала она. — Видимо, действительно заказник. Почему именно здесь?..       — Я давно перестал задавать этому месту вопросы.       Спустя пару сотен метров трава несколько оживилась, и уже скоро они пошли по совсем не по-осеннему зелёной поросли. Ветки теперь не казались острыми и сухими, только изредка задевали плечи и рюкзак, больше плавно гладя, чем причиняя неудобство. Всё помягчело.       — Наверное, после того случая с лесом вам здесь было особенно хорошо.       — Мне здесь всегда хорошо.       Наконец дорога последний раз изгонулась неглубокой дугой, подвела их совсем близко к опушке и позволила разглядеть за листвой светлый силуэт полуразрушенного здания.       — Дошли, — выдохнула Лена.       — Почти, — поправил он.       Это была только пристройка. Её пока ещё окружала небольшая поляна, но с каждым годом деревья подбирались всё ближе. «Возможно, — думал Юра, — когда-нибудь и здесь вырастет сплошной лес. Время усложняет путь».       Здание было двухэтажным, ни крыши, ни окон с дверьми не осталось, одни дыры в камне и перебитая плитка на полу.       — Интересно, как здесь всё было устроено, как управлялось. Как строилось, наконец. Но документов нет, никакой информации я не нашёл, так что остаётся додумывать.       Лена поозиралась на пороге, но не стала даже заходить. «А потолок не обвалится?» — так, кажется, она сказала. Юра не стал отвечать.       До водосброса они дошли за минуту. Оба замерли, когда оказались перед колоннадой, возведённой над шлюзом.       У Юры зарябило в глазах.       Бетон и железо. Высокие квадратные колонны, чёткие углы плоской прямоугольной крыши, громадные серп и молот на фасаде, а выше, на постаменте — самое сладкое. Многометровые фигуры, держащие невероятное, громадное бетонное знамя, покрытое рыжим налётом, уже несколько десятилетий развевающееся на несуществующем ветру. Он никогда не видел вблизи лица этих монументальных колхозников, но был уверен в том, что на них застыли неживые улыбки.       — Меня мутит, — призналась Лена. — Но это от восторга. Здесь есть что-то ещё?       — Это я распустил слух про желания. Чтобы было, кого водить. Это никому не интересно, если нет мистических причин.       — Я догадывалась, — отстранённо ответила Лена.       Она не двигалась, только смотрела вперёд, вверх, туда, где небо путалось в каменных волосах колхозницы, и Юра разглядывал лицо попутчицы, стараясь угадать, во что всё это выльется.       — Пойдём смотреть шлюзы?       — Пойдём, — прошептала она.       Глубина была большая, но Юра не боялся упасть. Подойдя к самому краю, где раскрывалась уже порядком заросшая пропасть бетонного зева, он взялся за колонну, местами шершавую из-за отколотой облицовки, и привычно шагнул на опоясывающий её уступ. Оглянулся, оценил состояние Лены. Та, казалось, была не против пойти следом.       Пробираясь от колонны к колонне, они двигались вглубь, всё дальше от земли, пока перед ними не раскрылся бывший канал — глубокая заболоченная колея, сдавшаяся природе. Деревья в ней казались ржавыми, как будто настолько тесно схлестнулись с бетоном, что и сами пропитались промышленным старением.       — О чём думаете? — спросил он у Лены.       — О том, что хочу быть здесь статуей или хотя бы камнем.       Юра думал о чём-то похожем. О том, что ему необходимо здесь остаться. Не чтобы наблюдать, а чтобы быть частью места, встроиться в него и дополнить собой. Превратиться из бессмысленного человека в деталь картины, у которой навсегда есть свои роль и ценность.       — Скоро похолодает. Можем пойти ко второй пристройке и поставить палатку.       — Да, — странно проговорила Лена. — Можем.       Когда они уже были внутри, Юра подумал о том, что «внутри» себя совершенно не чувствует, потому что целостность здания нарушена настолько, что вход не переводит в другое пространство. Эти стены казались частью ландшафта, они давно не выполняли свою изначальную функцию, не формировали помещение. Здание продувалось ветром и было насквозь прозрачным, казалось скорее высоким кустом, случайным булыжником, чем осмысленной самостоятельной постройкой. И всё-таки оно во что-то вписывалось, было неотъемлемой частью замысла.       — Тут, наверное, вешаться удобно, — рассеянно проговорила Лера, рассматривая полуразрушенный потолок с торчащими дугами толстых железных прутьев. — Вон, даже крепления есть... Я не отказалась бы здесь умереть.       — Хотите наверх? К статуям.       Она обернулась к Юре, прошлась по нему с ног до головы непонятным взглядом, как будто и он был замшелым каменным колхозником, зачем-то сошедшим с постамента.       — Хочу.       Юра без слов отошёл в угол, туда, где в потолке была самая большая пробоина, и ухватился за приставленную к ней деревянную лестницу. Попробовал крепкость, со знанием дела надавил на знакомые перекладины. Они скрипнули, но выдержали. Юра потащил лестницу на улицу. Он помнил, что высота слишком большая. Оставалось ещё около метра, но стоя на последней перекладине можно было ухватиться за бортик крыши. Юра подтянулся, закинул ногу и кое-как забрался окончательно. Глянул вниз — Лена замерла, но не в нерешительности, а просто в ожидании.       — Боитесь?       — Не очень.       — Я вас подтяну.       Она полезла следом. Юра аккуратно свесился навстречу, подхватил Ленины руки и помог ей взобраться.       — Вы уже бывали наверху?       — Один раз. Вскарабкался и сразу спустился. Я понял, что это... Это какой-то другой уровень. Это надо с кем-то разделить. В одиночку не то.       Она кивнула.       — Как вы считаете, я сумасшедший? — уточнил он, всё ещё держа её за руки.       — Не знаю. Если да, то я тоже. Тут в воздухе что-то, в железе, в деревьях...       — Красиво?       — Притягательно. Такое ощущение, будто это всё — моя часть. И неважно, сколько людей были здесь до меня. Они видели что-то другое. А я — своё. Это не засаленная книжка, это как слова в ней. Или сама мысль.       Лена шагнула к статуе, обогнула дыру, щерившуюся железными балками, погладила ногу вечномолодой колхозницы.       — Чувствую себя ягнёнком на алтаре.       — Чем вам был дорог Монрепо?           Они вернулись к той стороне крыши, где осталась лестница. Сели совсем близко к ней.       — Он меня менял. Впервые я приехала туда ещё когда училась в начальной школе. Я была очень боязливым ребенком, никогда ничего опасного не делала, а там впервые в жизни решилась. Тогда был дождь, холод, а я прыгала по скользким булыжникам, берег там в одном месте высокий, а вода глубокая. И я скакала, понимая, что если упаду, то не скоро вылезу. Знала, что заболею. Но не уходила. И мне было так хорошо... Теперь там ограждения, к воде не попасть, но если выйти из облагороженной части парка на экомаршрут по лесу, можно пройти к большому плоскому камню на побережье. Он метров пять в длину, на волнорез похож. Это выход гранитных пород мелового периода. По нему, наверное, ещё динозавры ходили. Когда я садилась на самый край и отворачивалась от берега, казалось, что мира позади вообще нет. Только я молчу, чайки кричат, вода плещется, стебли кувшинок тянутся ко дну тонкими нитями, колышутся заросли осоки, какие-то иссохшие стебли лежат на воде бледной сеткой и шёлково отражают солнце, лес шепчется за спиной человеческими голосами, льётся до горизонта Финский залив, а берега — с гонконгскими вафлями, экскурсоводами и ограждениями — нет.       — Значит, для вас дело всё-таки в одиночестве.       — Может, у меня просто не было там правильной компании.       — Сейчас вам туда не хочется?       — Возвращаться? Зачем? — Лена впервые улыбнулась. — Там для меня ничего не осталось. Мне теперь совсем никуда не хочется. Мы же вообще не спустимся, да?       Он не очень понимал, что видит в её глазах: добровольное, радостное смирение или убитую надежду. Но она точно не звала обратно, просто хотела удостовериться, что они думают об одном и том же. И это было так.       — Нам незачем.       Они взялись за руки. Юра сидел ближе к лестнице, но потянулся к ней синхронно с Леной: она левой ногой, он — правой.       Оттолкнули лестницу они тоже вместе.