мне нравится, как ты мне врёшь

      Утром Жан просыпается от короткого стука в дверь и вежливого зова слуги:       — Господин, просыпайтесь. Завтрак через час.       Он что-то отвечает — после недолгого сна соображается туго, но речь его — он знает — звучит чётко, словно он давно проснулся. Только вот ни слова не вспомнить, как ни старайся.       Умывшись и одевшись, Жан стоит перед зеркалом и с сомнением вертит маску в руках. Наконец-то её можно нормально рассмотреть. Она похожа на ту, что вчера видел на Ниле; отличия есть, хоть их не так уж и много. Его маска чуть грубее, серебро — чернёное, а узоры не столь изящны и тонки. Но Жану нравится. Он думает, ему подходит.       Выглядит так, будто Граф и впрямь постарался лично для него.       Он смотрит пристально своему отражению в глаза и медленно надевает её. Ему чудится, что в ушах вновь звучит вчерашний шёпот.       «Не надевай! Беги! Ты совершаешь ошибку!»       Чудится и смех — густой, низкий… довольный.       Чудится вздох. Судорожный, неверящий. Слышится дыхание — сбитое, взволнованное. Словно этот, третий владелец звуков, весь из себя переживает.       Не верит.       А чему? Поди разбери.       Да только что Графу с того, наденет ли он, Жан, маску?       — Я должен, — говорит он всё тому же отражению. В своих глазах Жан видит решимость: он знает, ради чего он в этом замке.       Знает.       Эластичная лента приминает его кудри, обхватывает голову. Маска сидит удобно — словно и нет её.       Она закрывает половину лица, его неровный нос, акцентируя внимание на почему-то красных губах.       Или это просто он бледен от всего происходящего?.. Или освещение — такое? Губы-то тоже чуть ли не синевой отливать должны, будь это первый вариант.       Значит, освещение. Он списывает всё на него.       — Должен, — шепчет в последний раз и выходит из выделенной ему комнаты.       Спустившись и пройдя ко вчерашнему малому обеденному залу, Жан оглядывается. Маска на каждом Спутнике. У каждого — своя.       Похожую на его собственную он видит лишь у двоих: у блондинки, что с надменным видом восседает за столом, да у крепкого с виду — и тоже светловолосого — парня, что пялится в окно, сидя на удобном с виду диванчике.       Граф, как ещё вчера приметил Жан, любит у окна кресло иль диванчик поставить. Видно, нравится ему из них в окна глядеть: чем ещё тут, в этом немалом замке, заниматься одному?       Жан его это желание, пожалуй, понимает.       Он за стекло взгляд кидает. Там, за окном, — охваченный пожаром осени сад. Чуть прищурившись, он размышляет, позволят ли по нему прогуляться, не сочтут ли за побег?       Побег? Право, что за безумные мысли!..       Он мотает головой и уже внимательнее осматривается. И с каким-то разочарованием отмечает, что приметной рыжей головы не видать.       Нил не соврал: найти его в небольшой толпе избранников совершенно невозможно. Нет его тут.       В зале собрались, за исключением Нила, все — человек тринадцать, разбрелись по маленьким группкам, разговаривая на какие-то явно общие темы.       Гул и впрямь стоит густой. Неудивительно, что Нил не горит желанием находиться здесь.       Жан с равнодушным видом подыскивает, где бы присесть.       Люди кажутся ему пустыми и слишком яркими.       На большинстве — маски белые, с виду хрупкие.       Фарфор? Стекло? Что-то другое?       У одних — гладкие с парой рисованных узоров, у других — сплошь белые.       Ни одной прозрачной.       Жан прикидывает, не выделил ли Граф его самого и эту светлую парочку таким образом? И если да, то что это значит?       Неужто на них глаз положил, выбрал претендентов?..       Глупость, какая же глупость!       Жан гулко сглатывает — во рту чудится горечь. Он прикрывает глаза, медленно выдыхает.       Ему не хочется стать Спутником и застрять здесь навечно.       Он гонит, гонит мысль, что, будь у него гарантия безопасности Элоди, то он бы…       Нет.       Не бывать этому.       Сделав последний шаг из арки дверей, Жан подходит ко столу, садится справа от той самой блондинки.       И не стесняется — рассматривает её.       На ней платье из тёмно-синего шёлка, длинные перчатки в тон и лёгкая, сквозящая пренебрежением улыбка.       Жан рассматривает её маску. Она словно из золота, с оранжевыми завитками узоров.       — Я Элисон, — небрежно представляется она. Жан моргает; он не думал, что она с ним заговорит.       Впрочем, не ради ли разговора он решил разместиться рядом?       Он кивает ей, дарит быструю улыбку.       — Жан.       — Тоже заметил, что мы выделяемся, а?       Он молчит немного, снова скользит взглядом по людям. Кивает.       Что за прихоть такая у этого Графа, интересно?       Может, он и впрямь определился? Выбрал себе Спутника — блондина того? Или вот её, Элисон? Из всех собравшихся её маска выделялась больше других.       Себя Жан в потенциальную пару Графу даже не рассматривает.       Тот наверняка в курсе всех подводных камней их семей, и почему-то Жан убеждён: наличие у него сестры, за которую он несёт ответственность, Графа не радует.       Он решает отвлечься от подобных мыслей, тянущих бредом, и завязывает банальный разговор с Элисон — как и остальные вокруг них. Жан узнаёт, что она приняла приглашение по примерно тем же причинам, что и он. Только ей деньги нужны для самой себя.       Но Элисон, похоже, тема масок не отпускает, как и его недавно.       Всё время?..       — Только у четверых из нас есть претензия на хоть какую-то индивидуальность. — Голос её пропитан любопытством, жаждой понять систему.       Но цепляет его другое.       «Она сказала… Четверых?»       Жан опускает взгляд в стол. Неужели она тоже встречалась с Нилом? Выходит, не только с ним он вчера бродил по коридорам? И когда — до или после их встречи?       Мысль, что Элисон знакома с ним, тянет в груди — тонко. Быстро, почти незаметно. Словно иглой в палец — в грудь, прямо над сердцем — едва-едва кольнуло и тут же исчезло. Но Жан всё равно это чувство улавливает и хмурится.       Он не отвечает Элисон, только плечом дёргает — мол, понимай, как хочешь.       Внезапный низкий мужской смех проносится лёгким ветерком в его голове. Ещё более глубокий, ещё довольнее звучащий.       попался       чудится-слышится ему низкий гул голоса       на крю-чок       попался, голубчик, не сбеж…       следом холодной волной гул сметается другим — нервным, беспокойным       ещё есть шанс, есть возможность, ты только пожелай уй…       От двух голосовых потоков — а иначе и не назовёшь — некомфортно. Напряжённо вскинув плечи, словно это поможет избавиться от призраков смеха и затаённого испуга, Жан сглатывает.       «Опасно», — мелькает слово в голове, сметённое тут же возбуждённым голосом Элисон.       — Интересно, по какому принципу Граф выбрал их?       — Даже не знаю.       У него есть догадки, но насколько близки они к правде?       И стоит ли их озвучивать?       — Ну, дорогуша, — тянет Элисон, — что-то подсказывает мне, что выбору его, если в этот раз он, всё же, будет сделан, мы удивимся.       Жан смеётся. Неожиданно даже для себя.       — Да ладно.       — Спорим? — глаза у Элисон загораются.       — На что?       И главное — для чего?       — Да просто так! Тут слишком скучно, а так… хоть какое-то веселье, — она дёргает плечом, а на губах её царит дразнящая улыбка. И он соглашается — сам не зная, почему.       Скучно ведь… так?       — Итак, — тянет Жан, подперев голову рукой и изогнув губы в улыбке — не столь, может, дразнящей, как у неё.       — Итак. Если основываться на масках, то таинственный Граф выберет…       О, разгадку эту он знает! Озвучивает её довольно, быстро, почти весело:       — Тебя.       Элисон замирает. Она хохочет неожиданно громко, чем вызывает вспышку недолгой тишины: Спутники вздрагивают и озираются в поисках того, кто нарушил баланс.       — С чего бы?       — Ну, у нас с тем парнем — серебряная, — Жан кивает на низкого блондина у окна, которого от созерцания сада не отвлёк даже хохот Элисон. Он отмечает, что в какой-то момент к нему присоединился высокий худощавый парень, что, судя по активной жестикуляции, что-то блондину говорит. — Твоя же — из золота.       И что-то подсказывает, что и серебро, и золото — чистейшие.       — Нет-нет, подожди-ка! А как же вон тот парень? Его маска — чёрная, с красными узорами. Чем не выбор?       Жан смотрит, на кого указывает Элисон. Там, в самом конце обеденной залы, в кресле у окна, сидит знакомый низкий черноволосый парень. Жан мало что о нём знает: вчера, когда все знакомились, разговаривал он мало, всё время был хмурым.       Известно лишь его имя — Рико — и то, что, если он рот и открывает, то звучит резко, даже в какой-то мере грубовато.       — Я отчего-то уверена, — понижает Элисон голос, словно тайной делится, — он из благородных. Что же он тут позабыл? Не думаю, что ради дара от Графа. Хотя знаешь, если он из какого-нибудь обедневшего рода…       Она замолкает, и они оба какое-то время пялятся — почти неприлично — на Рико.       Жан не знает, что и думать. У него самого семья в плане происхождения простая, достаток — чуть выше среднего… был когда-то. Ему все эти благородные-да-не-очень не интересны.       И если так подумать, то… Чем, всё же, руководствуется Граф, отсылая свои искусно выглядящие приглашения?       — Ну… откуда нам знать наверняка?       Элисон молчит какое-то время, задумчиво смотрит на Рико.       На него некомфортно смотреть: от Рико тянет одиночеством и чем-то таким, что Жан назвал бы безнадёжностью. Похлеще, чем от него самого, наверно; а это уже что-то значит.       — И то верно, — бормочет он. Замолкает. Думает, что не хватает Нила и его замечаний: почему-то думается, что уж он-то нашёл бы, что про Рико сказануть. И только Жан решается спросить, видела ли Элисон вчера Нила, прогуливалась ли с ним по ночному замку — и пусть она, верно, говорил о Рико как о четвёртом, — как в зале словно из воздуха появляется вчерашний дворецкий, Кевин.       Он высокий и элегантный, с каждым держится учтиво, но Жан нутром чует, что чем-то внутри он похож на Элисон.       Дерзкий.       — Дамы и господа, — журчит его мягкий голос, от которого все разом смолкают. — Завтрак будет подан с минуты на минуты.       Жан моргает, и дворецкий       словно и не было его и его холодного взгляда зелёных глаз       исчезает.       Ни разу до вчерашнего дня не сталкивающийся с чем-то необычным, Жан на удивление спокойно воспринимает это. Всё это. И шёпот, и словно живые картины, и неуловимого Кевина.       Довольно споро разместившись за столом, Спутники нетерпеливо поглядывают на неприметную дверь — вчера оттуда безликие слуги выносили блюда.       Безликие, в тончайших масках, они и в этот раз заполняют длинный стол едой. Бес-шум-но.       И все — каждый, каждый Спутник и Жан тоже — упускают момент, когда перед их тарелками что-то появляется.       И это не еда.       Жан слышит оханье Элисон и инстинктивно смотрит на неё. В её руках — жёлтая роза на коротком стебле, чьи лепестки припорошены по краям золотистой пыльцой.       В любопытстве он смотрит на место перед собственной тарелкой и видит там лилию. Насыщенно красную, алую даже лилию.       Он стреляет взглядом по сторонам, желая знать, что Граф — а это, без сомнений, его проделки — подготовил для остальных выделенных Спутников. Он смотрит на тихого блондина, чьё имя как-то вылетело из головы: тот вертит в пальцах что-то очень похожее на… пучок травы?       Жан глупо моргает.       Свой цветок не трогает. Ему кажется, коснись он, и тот развалится — такими хрупкими кажутся лепестки.       Глядит на Рико. Тот сперва смотрит-смотрит перед собой, а потом вскакивает, впивается побелевшими вмиг пальцами в стол. Грудь его часто вздымается, а челюсти, кажется, до боли стиснуты. Перед ним — пышная шапка из мелких белых цветов. Приглядевшись, Жан неуверенно признаёт в них бузину.       Рико выглядит напуганным. Словно цветы эти что-то для него значат.       Но если так… У Жана нет никаких особых воспоминаний или ассоциаций с лилиями. Цветок — и всё тут.       Элоди, может, поняла бы, но то, что её здесь нет, — явно к лучшему.       У двоих мужчин, в одном из которых он признаёт того худощавого парня, что ранее стоял рядом с блондином у окна, тоже розы. Не жёлтые, как у Элисон: их лепестки — сплошь разводы ярко-красного и белого.       Присмотревшись, Жан примечает, как второй, массивный, мужчина краснеет, закусывает губу и очень явно старается не пялиться на первого.       Элисон рядом тихо смеётся.       У остальных же — маки неожиданно жёлтого цвета, яркие и насыщенные.       Наконец, Жан спохватывается и обращается к Элисон:       — Что такое?..       Он рассеянно касается-таки лепестков лилии, чувствуя их гладкость под кончиками пальцев. Поднеся её к лицу, глубоко вдыхает сладкий, терпкий аромат.       Лилии всегда пахнут резковато, но… Жан неожиданно не против. Опять.       Элисон хихикает, зарывшись носом в свою розу. А потом, улыбаясь, смотрит на него и хмыкает.       — Ты даже не представляешь, да?..       — Чего?       — А Граф и правда тот ещё затейник!       — Почему? Ты что-то знаешь?       Его вопрос, кажется, слышат остальные, и их взгляды тут же сосредотачиваются на их парочке.       — О боже, — сдавленно говорит массивный мужчина. — Просто… не надо.       — И как ты меня остановишь?       Надменностью в её голосе можно огреть по затылку — настолько она густая и ощутимая.       — Эрик? — худощавый взволнованно зовёт мужчину. — Ты тоже что-то понял?       — Нет, — для незнающего отвечает Эрик как-то уж слишком быстро.       Жан хмыкает.       — Не знаю, Ники, — смягчается Эрик. — Просто… роза.       — Что это значит? Ты что-то знаешь!       — Эй, Жан, — зовёт его Элисон, отвлекая от взбудораженного Ники и смущённого Эрика.       — Что?       — Поближе. — Глаза у Элисон ярко-ярко сверкают, и он подчиняется. Она шепчет ему на ухо: — Граф, похоже, и впрямь нас выделил… И ту парочку, если ты заметил. В моих руках — крайне позитивный цветочек. — Она вновь хмыкает и продолжает лить в уши заслушавшегося Жана свой просвещающий шёпот: — Граф выражает надежду на хорошие отношения, если я верно понимаю. У Рико же… — тут она смолкает, и оба смотрят на него.       Рико кажется спокойнее. Но к свои мелким цветам он так и не прикоснулся, похоже. Словно тронь он их, хоть бы и не пальцем, а краем рукава, и откроется ларец болезней.       Неужто на цветы может быть такая реакция?.. Жан рассеянно оглаживает край лепестка лилии и прикусывает щеку изнутри.       Он знает про язык цветов, но совершенно в нём не разбирается. А вот у Элисон, похоже, с этим проблем нет никаких.       Рико меж тем не участвует в общем обсуждении, очевидно, зная столько же, сколько и Элисон, и безучастно смотрит на соцветия перед собой.       Элисон становится тише:       — У него, похоже, обстоятельства. Граф выражает ему своё сочувствие.       Жан замирает.       Облизывает губы.       Цветы — имеют значение.       Правда.       Цветы — выражение намерений загадочного Графа.       В таком случае…       — …что же значит моя лилия?       Элисон издаёт смешок.       А он боится ответа.       — Твоя. Верно, верно…       Его охватывает напряжение. Неужели это что-то неприятное?       — Что не так?       — Всё так. В том-то и дело. У Графа на тебя, похоже, большие планы.       Жан отшатывается на стуле, чувствуя, как бледнеет.       — Какого рода? — хрипит он, тяжело сглатывая.       — Ох, дорогуша, что же ты так!.. — Элисон взволнованно откладывает розу и мягко обхватывает его ослабевшую руку, из которой едва не выпал цветок. — Не волнуйся. Планы у него если и есть, то самые добрые. Он просто выразил тебе свою симпатию. У остальных, кстати, в руках — символ богатства и успеха. Похоже, они тут лишь номинально, — заключает она рассеянно. — Я про маки.       — А тот, с… с пучком травы? — и Жан смотрит в сторону того парня, в руках которого нет ничего. И перед ним — тоже. — Куда он?..       Элисон следит за направлением его взгляда. И, конечно, ничего не замечает.       — Умно, — говорит, прищурившись. — Не захотел являть миру сообщение. Либо знает уже, либо… Либо просто не хочет. Жан, — обращается она к нему, — чего ты так перепугался? Цветы не дают гарантии, что именно тебя он выберет. Ты ведь именно этого и боишься?       Да.       Именно этого.       Боится застрять. Боится не увидеть более сестры.       И даже сам себе ответит не может, чего больше страшится: не увидеть сестры или того, что окажется навсегда в заточении с тем, с кем быть не хочет?       Он прикрывает глаза. Хочет выкинуть лилию, никогда не трогать её — вдруг так не активировалось бы… что-то? какая-то магия, означавшая, что он Графа — его намерения — принимает?       Но сделанного не воротишь.       Может, верно Рико свои не трогает?..       — Ты слишком много думаешь, — отвечает он деревянными губами. Ему не хочется, чтобы Элисон поняла, что права. Не хочет.       Он хочет лишь никогда не получать… Нет, не так. Он хочет независимости для себя и сестры. И вот тогда, возможно, — никогда не получать приглашения.       Но Жан знает, что при любом раскладе своей жизни вызвался бы пойти в этот замок — лишь бы не она.       — Как и ты, — говорит Элисон и мягко тычет его пальцем в лоб. — Как и ты, Жан. Не думай много. В конце концов, это не первый отбор. И, вероятно, не последний.       Может, и так.       Но что, если?..       Жан кладёт лилию туда, откуда взял.       Осматривается.       Почти все оживлённо переговариваются и на еду почти не обращают внимания.       А он понимает, что аппетит если и был, то после этого цветочного происшествия пропал.       Он раздумывает и всё же берёт лилию, и встаёт из-за стола.       — Ты куда?       «Туда, где есть возможность подумать. В библиотеку».       К Нилу?       — Где потише, — шепчет ответ и уходит, ни на кого не глядя.       И цветок бережно перед собой держит, рассматривает каждый лепесток, подавляя желание размазать хоть один меж пальцев.       Что, если это он тот, кого в конечном итоге выберет Граф?       Так, верно, думает каждый из приглашённых. И у многих на этот счёт самые разные реакции.       Кому-то — плевать.       Кто-то до безумия рад.       А для кого-то — для Жана — это сродни сбывшемуся кошмару.       Он не замечает пройденного до библиотеки пути.       Только вздрагивает, стоит чужой руке коснуться его плеча.       «Что за привычка у всех ко мне со спины подходить и трогать!» — думает сердито и оглядывается.       Ну конечно! Кто бы ещё это мог быть! За ним стоит Элисон. Выглядит тревожной, хмурится.       Хочется спросить: «Что не так?», но только он открывает рот, как она прикладывает палец к своим губам в призыве молчать и кивает головой в сторону дверей.       Жан медленно к ним поворачивается. Это, если верить Нилу, вход в библиотеку.       Всё ещё хмурясь, он не понимает, пока не слышит голоса.       — Вы ведёте себя глупо.       О, этот журчащий голос Жан узнаёт! Говорит дворецкий. Только вот сейчас звучит он не учтиво, а очень даже раздражённо.       А может даже… взбешённо? Не слишком ли это — для дворецкого?       Он спрашивает одними губами у Элисон:       — На что он злится?       Та пожимает плечами. О, и впрямь, откуда ей знать!       А вдруг… Вдруг Нил в своей комнате, а среди книг сейчас… Вдруг там — Граф?       — Отстань, Кевин.       И Жан замирает.       Он узнаёт и второй голос. Это Нил.       Никакого Графа.       Он чувствует облегчение. Что и кто угодно, только бы не встретить Графа раньше времени.       — Повторюсь, господин. — Голос Кевина звучит смиренно. — Вы ведёте себя крайне глупо. У вас болит голова, так, может…       — Не может, — отрезает Нил. О, неужели этот весёлый и мягкий с виду человек может говорить столь резко? Удивительно. — Это не поможет. Ничто и никогда не помогает. — Жан закусывает губу от того, как разбито это звучит. Ему смутно жаль, что Нилу что-то от чего-то не поможет. Неужели мигрени настолько злосчастны?.. — Тебе лучше уйти.       Молчание.       Дворецкий сдался? Исчез?       — Может, вам будет интересно узнать про цветы?       — Он его будто завлекает, — шипит Элисон прямо в его ухо — ни сантиметра расстояния; он чувствует кожей движение её губ. — Как в ловушку.       Нилу, кажется, всё безразлично:       — И что там? Ах, нет, стой, мне…       — Если скажете, что вам не интересно…       — То что?       — Ни в жизни не поверю.       На столь дерзкий ответ Нил смеётся и приглушённо стонет:       — И кто тебя обучал вообще?       — О, — и это «о» Кевина звучит крайне мягко. — Самый лучший в мире мастер, здешний Граф. Лично, если желаете знать.       — Слышал бы он тебя, — бурчит Нил недовольно. Раздаётся глухой стук, за ним — короткое покашливание.       Что, Нил не выдержал и чем-то в этого Кевина запустил? Это вызывает вспышку веселья, и Жан быстро её давит — не хватало ещё хихикнуть невпопад.       — Каждый день слышит, — отвечает дворецкий с достоинством. — И всё его устраивает.       — Я пожалуюсь на твою прилипчивость.       — Как скажете, господин. Вы вольны делать всё, что пожелаете. Так не желаете ли вы?..       Нил стонет. Жан думает, что хватит с парня страданий, и мягко толкает двери. Те с лёгким скрежетом открываются.       — Что ты!..       Но он игнорирует шипение своей невольной сообщницы по подслушиванию.       — Оу, — выдыхает она. — Что за…       Да. Оу. Потому что они видят Нила, возлежащего — иначе и не скажешь — на небольшом диванчике с видом страдальца. Он прикрывает верхнюю часть лица рукой, хотя на нём маска, что и так удивительным образом скрывает его глаза. Вид у него усталый.       Повисает тишина.       Они вчетвером пялятся друг на друга.       Ну… Дворецкий удостаивает их взглядом и приветственным поклоном, но в остальном он крайне сосредоточен на Ниле.       — Привет, Жан и… — Нил смущённо улыбается, явно не узнавая Элисон.       Что-то внутри расслабляется — они вчера не встречались.       Да, недавно Элисон, как оказалось, говорила о Рико, но что-то всё это время не отпускало его, какое-то дрянное смутное чувство.       И вот сейчас — ушло.       Утекло.       Словно и не было стеснения и недовольства, мимолётного, как взмах ресниц.       — Элисон, — представляется она медленно и встаёт рядом с Жаном — не желает стоять за чужой спиной.       — Привет, Элисон. Я Нил. — Он улыбается, ёрзает на диване и похлопывает рядом с собой. — Садитесь. Или можете разместиться в креслах — они очень удобные. Советую.       Жан опускает взгляд, натыкаясь им на лилию в руках.       Смутное ощущение, что Нил ведёт себя как хозяин, он прогоняет.       Может, это потому, что он дольше знаком с библиотекой и просто знает, что здесь и как. Ну, эмпирическим путём.       Они с Элисон проходят в библиотеку и выбирают кресла. Жан, может, и сел бы рядом с Нилом, но тому явно нужно полежать.       — Ты свободен, Кевин, — мягко отсылает того Нил, но дворецкий не двигается, чем приковывает к себе пристальные взгляды.       Кевин опускает взгляд; у Нила дёргается уголок губ.       Не то чтобы Жан к его губам присматривается специально… Но маска надёжно скрадывает черты лица, и всё, что ему доступно, — это его губы. И острый подбородок.       На что ещё обращать свой взор?..       — Быть может, вы, господа, сможете убедить?.. У господина Нила приключилась мигрень, но он отказывается от лекарства.       И снова этот безнадёжный стон. У Жана невольно дёргаются губы — не то в сочувствии, не то от смеха. Выглядит Нил в своём отрицании немного забавно.       — Мне не нужно…       — Это новый рецепт, — мягко увещевает Кевин со всей настойчивостью. Словно ему крайне важно согласие Нила на это. — Отвар приготовлен по нему. — Кевин откашливается — немного неловко, словно сейчас прозвучит возмутительная в своей откровенности тайна. — Так как у Графа частые мигрени, он крайне близко к сердцу воспринял, что вы страдаете тем же недугом. Граф лично озаботился, чтобы вам доставили…       — Граф, Граф!.. Только и можешь… — Нил словно захлёбывается словами, оседает глубже в диване и взмахивает рукой: — Неси. Если поможет, лично скажу спасибо — и тебе, и твоему Графу.       Смирился.       Весь дворецкий смягчается — от бровей до губ.       Жана не отпускает мысль, что он наблюдает за спектаклем.       — Я рад, — шелестит его голос. Словно он благодарен за согласие. И вот он смотрит на них с Элисон. — Вам что-нибудь принести? Насколько мне известно, вы так и не позавтракали.       — И откуда?       Кевин тонко улыбается:       — Мне известно всё, что происходит в этом замке, госпожа.       На вкус Жана, звучит немного угрожающе. Но Элисон всё, видно, устраивает: она с видом королевы сидит в кресле, закинув ногу на ногу, и осматривается. Библиотека прекрасна. Жан и сам осматривается, желая подойти ближе и вчитаться в каждый корешок.       Ничего удивительного, что Нил предпочитает проводить время здесь, а не у себя в комнате или внизу со всеми.       Может, если Нила не будет напрягать его присутствие?..       — Будет прекрасно, если мы сможем позавтракать здесь. — Элисон прищуривается. — Это можно устроить, да?       — Граф не будет против.       — Вот и славно.       С поклоном, Кевин собирается уйти, но его окликает Нил.       — Что-нибудь ещё, господин?       Нил какое-то время пристально на него смотрит, а потом вздыхает, морща нос.       — Да. Спасибо. Я бываю раздражительным, когда у меня приступ. В любом случае… Не хотел быть грубым.       Кевин улыбается.       И вот хоть убейте, но Жану кажется, что этот дворецкий к Нилу относится как-то по-особому. Может, не мягче, но точно — внимательнее.       Ну или дело в том, что Граф, выделив по каким-то своим критериям людей, приказал особенно учитывать все их пожелания, заботиться.       Он не считает Графа монстром — ему не нравится, когда нельзя повлиять на происходящее. Всего-то.       — О, не беспокойтесь. Я всё понимаю.       И спокойно, с ещё одним поклоном уходит.       — Честно говоря, он успел меня достать, — стонет Нил, совсем растекаясь по своему диванчику. — Ещё ни одно средство не помогало мне со стопроцентной гарантией. Хорошо ещё, что меня от еды не тошнит, а то…       — Об этом я как-то не подумала. — Элисон морщится в недовольстве на себя. — А этот… Кевин… он?..       — Я успел поесть здесь, так что он… внимательный, на самом деле. В каком-то смысле, — хмыкает, — если опустить его излишнюю, на мой взгляд, настойчивость, Графу с ним повезло.       Жан, предпочитавший молчать, опять слышит сторонний гул: это всё тот же мужчина, но теперь он не то шипит, не то рычит — недовольно.       Словно ему не нравится, что кого-то из людей неуловимого Графа хвалят.       Он думает, что ещё немного, и он к этим чуждым голосам привыкнет.       Главное, чтобы они не остались с ним после того, как он исчезнет из Замка.       Он передёргивает плечами и, опомнившись, кладёт цветок на стол между ними. Нил обращает на него внимание:       — О, это что? Твой, да?       — Лилия. На завтраке перед каждым появилось по цветку.       Ну или по пучку травы. Кому как повезло…       — Вот как… Хороший знак. — Здесь что, все, кроме него, так близко знакомы с языком цветов?! Он-то разве что пару-тройку значений знает! — А у тебя что, Элисон?       — Роза, жёлтая. Только не понимаю, с чего бы! — она фыркает и закатывает глаза. — Я уверена, что даже не встречалась с этим Графом ни разу!       — Правда? А вдруг он среди гостей? Затаился и наблюдает?       Они смотрят друг на друга, а потом синхронно фыркают. Жан не может удержаться от нескольких смешков.       — Вы забавные. А твоё предположение, Нил, дикое.       И странное.       Потому что если на кого и думать, то…       Нил хихикает и тут же морщится.       — Изнутри словно давит… — он со стоном давит основаниями ладоней на глаза. Не лучшая, на взгляд Жана, идея при наличии маски. — Лучше бы этому лекарству помочь. Я вполне способен прожить и без него, но лучше и вовсе не страдать.       — Тогда почему ты так яро отказывался? — Элисон в недоумении хмурится. И Жан с ней более чем согласен.       — Приступы могут длиться несколько дней. И обычно ничто не помогает полностью, лишь притупляет… Я уже ни во что не верю, — кисло улыбается Нил, закрывая предплечьем глаза. Видно, что ему плохо, — наверняка до ужаса невыносимо.       — Хорошо, что тебя сегодня не было на завтраке. — На вопросительное мычание Жан спешно поясняет: — Там было слишком шумно. Наверняка голова разболелась бы сильнее.       — Может быть…       — Знай, рыжий мальчик, что если Граф выберет тебя, то я буду долго смеяться. Вы станете отличной парой, обмениваясь своими приступами.       Жан изумлённо смотрит на неё, не веря, что она могла такое озвучить. Это слишком грубо!       — Что ты вообще говоришь, Элисон!       — А что? Разве не забавно?       Нил приподнимает руку и смотрит на них. На губах его — кривая ухмылка.       — Ты такая злая… Мне это нравится. Продолжай.       — Боже, — качает Жан головой. — Вы оба — ненормальные.       — Соврёшь, если скажешь, что не согласен, дорогуша.       Открыв рот, Жан замирает. Потому что, ну… В этом и правда… что-то есть.       — Эй, рыжий мальчик, — тянет Элисон, довольно щурясь. — А тебе? Что досталось тебе?       Свободной рукой Нил машет куда-то в сторону. Жан следит за его рукой и замечает на столе в углу раскрытую книгу и маленький круглый поднос. Тот полон цветов.       Вдох его замирает. Сам он — застывает как статуя.       Сглатывает.       Видит, как хмурится Элисон.       Как Нил не реагирует совершенно.       Для Жана будто и вокруг всё замирает.       Потому что ему хотелось бы знать, что такого в жизни Нила, что Граф прислал ему столько ноготков.       Не один, а целый поднос.       Потому что если говорить за те несколько цветов, значение которых Жану известно — от Элоди, конечно; вот уж кто пришёл бы в восторг от сцены внизу! — то ноготки ему знакомы.       И ему интересно…       — Ну и ну! — шумно выдыхает Элисон. — А ты поинтереснее Рико будешь.       На это Нил лишь хмыкает. Он, очевидно, тоже в курсе значения.       Его голос — шелест. Он вторит неспокойному шепотку женщины, вторит ядовитому мужскому смеху.       Нил говорит:       — Может быть.       Он говорит:       — Дерьмо случается.       Говорит:       — Так уж вышло, что со мной.       Он безрадостно хохочет и замолкает.       А Жан, он размышляет…       …откуда столько отчаяния?