Friend

— Не пойму, как взаимосвязаны дружба и попытка залезть мне в штаны. Шестиглазый издает высокий звук неопределённости. А может он пытается выдать очередную нелепицу. Трудно говорить с полным ртом сладостей, но… попытки имеются. Сукуне все понятно стало еще на стадии: а может?.. — и дальше шли предложения всякого рода на сближение. У Рёмена было откровенно плохо с пониманием социального конструктора двадцать первого века, но одно он знал точно. Годжо Сатору изображает все что угодно, но не попытки в дружбу. Человек, который дурашливо строит глазки куску торта, вёл себя абсолютно противоположно, когда дело переходило на серьёзный оборот. Не надо быть гением, чтобы это понять. — Не весь мир крутится вокруг штуки у тебя в штанах, мистер биг-дилдо, — оскорбленная невинность. Надо же. Ладно. Сукуна понаблюдает и даст ему шанс самому не утонуть в том океане, в который он себя загнал. Не умея плавать и не имея лодки. — Понимаю, моя привлекательность может сбить с толку и… — Твоя смазливая мордашка играет в этом последнюю роль, Шестиглазый, — Сукуна протискивается мимо него в гостиную. Здесь как будто и не живёт никто. Стены голые, кровать застелена по линейке, холодильник всегда полный, но закупается шаман не сам. Невидимые руки прислуги, два раза в неделю. Убираются в холодных комнатах, наводя порядок. А Сукуна все думал, что у Грустного ребёнка в квартире безжезненная Антарктида. Сразу видно с кого брался пример. — Я ранен в самое сердце, слышишь? Даже видит. А еще чувствует. Тонкие запах чужой нервозности и страха. Ох, звезда нового мира испугался, что кто-то поймал его за задницу? Какая жалость. Может быть, Рёмен поплачет об этом позже. Как только разберётся какого хрена происходит. Давай, беловласка. Ты Сильнейший, а еще явно не настолько тупой каким прикидываешься. Сложи кубики из слов и наври поубедительнее. И в этот раз они больше не затронут тему происходящего. Может еще пару месяцев как. Благородный жест, вообще-то. И никто не ценит. — Ты сказал, что хочешь себе друга, — не очень понятно, почему выбор пал на того, кто пытался его убить. У них с Шестиглазым история весьма сложная, как и с детишками. — Не эксперт, но с друзьями себя так не ведут. Грустный ребёнок, ронял в стакан воды, что-то про эффект Итадори-терапии и то, что человеку нужен человек. Несмелые осторожнее полутона истории за семью замками. Сукуне не интересно, он просто… просто иногда тренирует ребятню? Они упертые, есть потенциал. Сопляк способный, из него вылепить можно все что угодно. Рыжая со своим худу-вуду и щенок. Что-то в них всех есть. А вот Годжо Сатору… Погрешность. Сначала Сукуна принял эти попытки притереться за слежку, а потом отпустило. Он же метался. Искал кого-то равного. Кто заполнит тишину. Сказал, что ищет друга… Только во всем этом дружественном явно сквозила попытка стать еще немного ближе. Беспардонная тактильность. Прикосновения во время показательных драк. Ухмылки, шутки. Дрожащие нервно пальцы… Как крылья диковенной птицы. Читай между строк, голод и желание. Припорашенное сахарной пудрой наебки. Сукуна лениво пожимает плечами. — Как «так»? Не идёт ему быть дураком. Особенно, когда всплеск проклятой энергии выдает его десятибальным штормом, а голос опасно понижается. В полумраке мёртвой аскетичности, можно пощупать пальцами струны напряжения. // — Знаешь когда человек уязвим больше всего? — А у нас вечер психологических шарад? Скорее психологического хоррора для одной конкретной личности, но Шестиглазому пока об этом лучше не знать. Сукуна лезет в холодильник. Еда маниакально запакованная в миллион судочков, у йогурта истекает срок годности послезавтра. Молоко? Напичкано консервантами настолько, что срок годности аж до следующего года. Удручающее зрелище. Мертвая квартира. С мертвой едой. Человек внутри четырех стен, правда, еще трепыхается. Не ясно как еще не задохнулся, хотя… — Когда, шаман? Ты не тупой, пораскинь мозгами, — содержимое одного из лотков летит в мусорку. — Когда он спит, и хватит выкидывать мою еду! — снова эти заломы пальцев. Дрожь в руках. Маска, что слетела буквально пару минут назад, снова крепко сидит на чужом лице. Сукуна дал шанс ему выйти из этого диалога, не надо было так отвечать, тот тон был лишним. Может быть он просто ушел бы? Закрыл дверь, скатив все в дешевую пародию шутки, мол, конечно, глазастый, я тебе друг. — Когда спит и когда ест с кем-то, — он не ест абы с кем. Сукуна тоже. Поэтому компания друг друга их устраивает. Вечер готовки в квартире Рёмена, стабильные вторник и пятница, когда Годжо Сатору демонстрирует свои кулинарные навыки. Толкает бедрами, позволяет себе пригубить глоток вина из высоко бокала. Хмелеет быстро, техника падает к ногам только так. Но так же быстро и трезвеет. — Так, ты хочешь чтобы я связал как-то готовку, дружбу и свистопляску с тем, что у тебя в трусах? Ты уже связал, хочется огрызнуться, но Сукуна выдерживает паузу открывая очередной лоток. Все в мусорку. Шестиглазый не сам готовил, а еда тут меняется со стабильностью раз в три дня. Срок на исходе, оно не свежее… Сукуна привык готовить и есть. Еда не должна умирать и должна быть свежей. На этом он спелся с грустным ребенком, тот показал ему магазины полные органической дребедени, которая не вызывала глухого раздражения. И желания сблевать в урну от переизбытка химии. Рядом чем-то хрустит Шестиглазый. — Все еще не понимаю причем тут постель. — А ты мне скажи. К доктору тоже шары катишь? — выходит равнодушно. На доску отправляется найденная куриная грудка, если верить цифрам на пленке, свежая. — А может к тому клерку? Кто из них сказал тебе, что эта извращенная игра в чувства, зовется дружбой? Их благоразумно разделяет столешница. Сукуна кромсает на ломтики мясо и останки чужой самоуверенности. Маска слетела раз, слетит и два. Подстветка кухни цепляет тяжело поднимающуюся и опускающуюся грудь и тонкую пелену неизвестности эмоций на лице шамана. Треск ледников Антарктиды. Рёмен разбивает пару яиц в миску и лениво шарит по полкам в поисках муки и панировки. Находит только имбирный соус, еще соевый до кучи и кунжут. Не так плохо. Пауза затягивается, петли шкафчиков агрессивно скрипят, пока Сильнейший вытаскивает из себя клешнями намек на грустное прошлое: — Из них никто, но… — за «но» стоит человек. Глазастый ломает губы в намеке на улыбку. — Был кое-кто. Вы бы действительно подружились. Сошлись бы на парочке разрушительных тем. Очаровательно. Интонации горькие, как водка со льдом. За «он» стоит мертвец. И там точно была не-дружба. — Сурогат во мне искать не надо и замену тоже, — панировка обнаруживается за батареей из сладких завтраков. Коробки не распечатанны даже. — Хочешь ступеньку выше, чем то, что ты обзываешь «дружбой» скажи или сделай что-то. Если нет, тусуйся с призраком в своей башке в одиночку. — Ауч, — повязка остается лежать рядом с заготовками ужина. Синева печали лижет неизвестной теплотой. — За словом в карман не лезешь? Уголок рта приподнимается в подобие ухмылки: — Поэтому, шаман, я тебе и нравлюсь, — упаковка панировки шуршит обещанием теплого ужина. // — Какой твой любимый цвет? Вопрос бьет неожиданно куда-то в бочину. Сукуна обваливает в муке кусочек курицы (нижний ящик, можешь поискать в нем), перекладывает ломтик в миску с яйцами и подкидывает в панировку. Круг замкнулся и оборвется исключительно в районе сковородки. Кипящее масло, пузырится жерлом вулкана. Глазастый водит носом. Упирается локтями в столешницу. — Красный, — курица падает смертью храбрых, в чьем-то сердечном приступе. — Это социальный прикол из ромкомов? — Не знаю, что больше сейчас удивляет. То что ты знаешь слово «ромком», — шаман заглядывает в сковороду. — Или «прикол». Юджи позитивно на тебя влияет. Не Юджи. Это от рыжей. Ему нравится периодами сучится, колоть ее словами, потому что она в отличии от Грустного ребенка и сопляка, фильтра во рту не держит. Для нее он по жизни «дядя-мудень». И есть в ее упорстве что-то… приятное? — Отвечать на вопрос не планируешь? — четвертый кусок курицы тонет в масле. Если Шестиглазого тянет поболтать, хотя бы относительно немного, можно назвать это хорошим знаком. Дурачиться он умеет, но беседу строит далеко не как дурак. — Обычно на свиданиях узнают о предпочтениях друг друга. — Так у нас уже свидание? — …дцатое по прикидкам Сукуны, но это не на повестке вечера. Стоит отметить день красным в календаре, кое-кто начал признавать очевидное. Сатору прижимает ладонь к груди, наигранно страдальческая мина мученника. Не долго они торчали в адекватном русле диалога. — Ну ты же настаиваешь, что я хочу залезть к тебе в штаны, — скорее в сердце. Тут проблематичнее, в койку можно хоть сейчас. Физически, шаман его привлекает. Можно устроить ленивый петтинг. На той уродской идеальной кровати. Разрушить выверенный порядок. На кухне он уже начал. — А такое только после свиданий. Я же приличный муж… — Ты трус, — лаконично рубит слова на доске самолюбия Сукуна. — Это если простым языком. — Трус уложит тебя на лопатки? — и сам карикатурно морщится. Обходит столешницу по кругу и прижимается бедром к гарнитуру, смотря попеременно то на Рёмена, то на курицу. Зелень хоть бы порезал… — Ладно прозвучало двусмысленно. Но трус явно не будет звать на дуэль проклятье равное ему по силе. — Превосходящее, — и не давая вставить очередной громоздкий комментарий, возвращается к тому с чего все началось. — А твой, шаман? Твой любимый цвет? Синева вечность бестолково глядит в душу. // Неловкое прощупывание границ и столь же неловкое сокращение дистанции. Годжо торчит подозрительно близко для простого: я по-задаю еще гору бессмысленных вопросов. Сукуна подыгрывает. Сегодня вот так. На этом цирке еще и потоптаться можно. Часок другой, а там свалить, если клоунада останется такой же непробиваемо упертой. — А если… все-таки… Курица остывает на огромной аляповатой тарелке. — Если что, Шестиглазый? — Если диалог у нас правда строится вокруг упражнений в кровати? — прикосновение к костяшкам бьет током наотмашь. — Каков шанс перейти к ним?.. — На первом-то свидании? — А ты девица недотрога? — вопросом на вопрос. Подушечки пальцев осторожно обводят вены и жилы на запястье, ныряют под закатанные рукава рубашки исследуя дозволенные границы. Зря щупаешь, Шестиглазый. Ты эти границы сам стер еще парой недель ранее. Сукуна ловит его взгляд в плен и сокращает дистанцию настолько, что чувствует, как чужое колено вклинивается между ног. — Давай на берегу, шаман, — голос обращается в опасный рокот. — Если хочешь быстренько подрочить в ладошку и свинтить, то это без меня. Хочешь чего-то большего — говори об этом. Словами. — А мне казалось тебя бесит, когда я слишком много пизжу. — Не по делу, — как сейчас, попытка уйти от ответа. Их дыхания смешиваются, а Ремен едва-едва наклоняет голову в бок. Неслучившийся поцелуй. — Так мне уйти? Проклятая энергия клокочет, струится по венам, можно сцапать ее, так близко. Шестиглазый же… даже не держит привычную оборону из бесконечности. Балансирует на грани, пока Сукуна ждет. Подтолкни его хоть в одну сторону и он рассыпется. Мелкая галька в ладонях, интересно, но играть с таким слишком долго невозможно. На одно чертово мгновение он уверен, что шаман отстраниться сведя все в трусливую игру. Ровно на одно… Треск сломанных ветвей под ногами, звук выстрела в висок, гильотина летит вниз. Горячий требовательный рот накрывает губы, а тело прижимает к плите. Поясницу греет остаточное тепло поднимающееся от зоны готовки. Годжо не целуется, пытается съесть в поцелуе, никакой осторожности, будто руки развязали и гаркнули на ухо: можно. Правда можно. Сукуна позволяет. Обнимает широкие плечи, тянет ближе, задевая клыками нижнюю губу. Привкус металла крови, рваный выдох и ладони сжимающие то тут, то там. Не знает за что хвататься, ищет как лучше. Так давно не было? Даже жаль… Такое богатство пропадает. — Так… что там было про укладывать на лопатки? — он вспыхивает. В одно мгновение. Это как подлить керосина в костер и наблюдать пламя, что поднимается в небеса озаряя красными всполохами первобытную тьму. Руки стискивают чужие ягодицы. Было бы славно его трахнуть. Только ж… звездочка мира сего не подпустит в первый раз так близко. Не плюхается на живот предоставив доступ к телу. О нет. Слишком сложно, в башке так много дерьма. — Ты?.. — Сатору пялится на него, будто увидел впервые. А. Там настолько все плохо? — Койка не акт доминирования, — он просачивается сквозь чужие объятья и на ходу снимает рубашку. Там комом оседает на полу. Свет лижет бочину нового тела, хватает темень татуировок. Столешница снова разделяет их. Пальцы цепляют горячий кусок курицы с тарелки. — Так начнешь с ужина или с меня? // Он теряет слои сдержанности где-то вместе со штанами в районе коридора. Там в целом, тает вся одежда и останки приличия, потому что стоп кран остался сорванным там. На кухне. Рядом с остывающим ужином. Кровать проседает под тяжелым весом, а шаман липнет, удерживает до синяков, впиваясь пальцами в рисунок на бедрах, мнет, греет в ладонях. Лезет чуть ли не на сухую. Довольный, будто выиграл в лотерею приз. Можно лизать, можно кусать, щупать, гладить, раздвигать ноги и касаться где только фантазии хватит. Сатору… хаотичный, но внимательный. Контроль шести глаз, Рёмен чувствует. Те цепляют его эмоции, считывают позу, заостряют внимание на лице. Как под лучом света находится, Сукуна подставляется. Не то чтобы… секс был важен в его случае? Когда тебе вечность, вряд ли что-то может удивить, но это достаточно приятно, особенно рядом с тем, кто привлекает. Физически. Ментально. Мысль оседает внутри, на подумать. Где-то рядом с интересом касательно фруктового запаха, что вторгается в подпространство спальни. Вязкий, насыщенный, немного химозный. Сукуна приоткрывает глаза смотря на шамана и то, как неловко он выдавливает на пальцы прозрачный гель. — Ну на вряд ли ты пришел сюда растянутый и полностью готовый, — усмешка, такая привычная, дурашливая. Синева стынет на дне радужки. Челка не скрывает глаз. — Ноль калорий и сахара. Хочешь попробо… Он спотыкается о слова, давая им раствориться мутным осадком. Сукуна обхватывает испачканные пальцы губами, собирая лубрикант языком. Проходится по подушечкам, тщательно вылизывая их. Греет во рту, имитируя вакуум и едва причмокивает. Никакой показухи, боги. Он просто немного покажет, на что способен. На вкус… Не то чтобы верх человеческого творения, но довольно неплохо. Сукуна посасывает выступы фаланг еще совсем чуть-чуть, прежде, чем отстраниться развалившись на подушках. — Неплохо, — коротко резюмирует он. Одно простое слово и еще немного дров в костер. Что вообще может случиться? // На моменте когда его буквально лицом впечатывают в подушку оставляя укус на загривке, будто звериную метку он понимает, что именно может случится. И как ведет себя тот, кто слишком долго держал себя под контролем маски. Как может звучать голос, каким будет тон и как торопливо будет проходить растяжка. Его больше смазывают изнутри, чем растягивают. Давно такого не было. Кажется… с Хэйан? Слишком давно чтобы быть правдой и помнил хоть кто-то кроме одного человека. Стон растворяется в ночной тишине спальни, а простыни сбиваются в ком под животом. Приятное тянущее чувство внизу живота, распускающиеся пионами засосы и укусы на шее и плечах. — Я зале… утром исправлю, — больше не обещание Сукуне, а самому себе, чтобы не видеть, как сильно он оголодал. — Хочешь с резинкой или… — Спрашивай такое у малышни с щелью между ног, — непривычно. Волна дрожи проходится электрическим разрядом от копчика до шейных позвонков. — Я не женщина, чтобы бояться понести от тебя. Годжо за спиной издает дурацкий смешок, явно проглатывая скабрезную шутку. О, он мог бы выдать что-то о затруднительном положении. Потяжелевшем животе и детях для клана, имей Сукуна органы способные вынашивать чадо. — Вообще, я больше касательно ЗППП беспокоюсь, но судя по тому, как ты крепко держишь мои пальцы и… — заканчивай предложение, шаман. — И насколько тугой, не думаю что ты спал с кем-то в такой позиции… в этом теле. К ним редко липнет болезнь ив и цветов. Спасибо проклятой энергии и технике, но шансы подцепить что-то неприятное все равно имеется… Глазастый не похож на того, кто будет рисковать своим телом в этом плане не будучи уверенным в партнере. Да и… с какой-то стороны, про позицию он определенно прав. Как и про постельные утехи, в целом. — Меньше разговаривай, — мышцы с неохотой выпускают пальцы. Пустота такая неприятно ощутимая. Чужие руки касаются потяжелевших яичек, сгребают мошонку, согревая кожу. Акцент этот на касаниях. Бесконечность помноженная на голод. С члена подтекает, вязкие капли предсемени, что остаются небольшой лужицей на покрывале. Общая доступность и открытость. Взгляд этот… сверлящий от макушки до пяток. Сукуна хмыкает демонстративно сжимаясь на пробу. В его случае даже не особо заметно, тем более, в темноте, но… Чужой едва сформированный стон служит хорошим ответом. — Не стоит… — Не стоит дразнить тебя, шаман? Или не стоит делать так, как я сделал до этого? — пальцы Сатору замирают у основания его члена, смыкаясь кольцом. Приятная щекочущая сладость внизу живота. Элемент контроля. Рёмен оборачивается, выхватывая вниманием только чужие глаза. — Не останавливайся. — И не давать тебя заскучать? — вязкость смазки подтекает по срединному шву. — Думаешь ты настолько соблазнительный? Полумрак делает его мягче. Заставляет звучать мягче. Сукуна глотает смех. — Я это знаю, — он цокает языком и толкается бедрами навстречу заботливо предоставленной ладони. — И это знаешь ты. // Ощущение заполненности обращает его в жалкую лужу. Сочетание распирающей давки внутри и горячего тела, что прижимает сверху. Сатору его и правду пытается поглотить. Немного по своему, но все же. Он рассыпается в шепоте порнушного бреда, обещая что-то несбыточное, едва-едва двигаясь внутри. Оглаживает низ живота одной рукой, будто пытается прощупать собственную длину через… черт. — Я не… -… девка, чтобы с тобой церемонится, ага, — тепло нерожденной шутки в голосе, поцелуй тает за ушной раковиной. — Дай хоть время к тебе привыкнуть? Привыкнуть… Поясница ноет, а колени не в восторге от долго нахождения в одной позе. Можно, в целом, растечься по постели или опрокинуть звездочку и самому побыть наездником. Он… Сукуна зажмуривается до вспышек звезд перед глазами, стоит амплитуде стать чуточку больше и изменить угол. Ох… Годжо будто физически тяжело не липнуть нему, он обхватывает выступы тазовых костей, впивается пальцами, довольно постанывая. Двигается в ровном темпе. Проезжаясь головкой по простате, каждый раз подталкивая к той стадии, когда от него самого останутся только голые кости на показ. Удовольствие хочется оттянуть, хоть немного, но то натягивается канатом, скручиваясь сладким спазмом. Семя пачкает простыни и кожу бедер, он рушится каменной башней, проваливаясь в мягкость постели. Тает на периферии космоса, вместе с очередным укусом в загривок и теплом, что оседает горячими струями чужого удовольствия внизу живота. Шаман рокочет какое-то ругательство смешанное с его именем, но остается внутри, будто намеревается запечатать сперму в Сукуне как можно дольше. Объятья и негромкое мурчание слов, даже не становятся сюрпризом. // — Я этим полотенцем лицо, вообще-то, вытираю. Как вовремя ты вернулся. Сукуна проходится влажной тканью между ног и по животу. Чужой интерес скользит по линиям тату ниже и замирает в районе гладкого лобка. Полотенце летит в угол матраса. — Твое лицо тоже там было, — кусок махровой белизны может остаться лежать в ногах, а к коже больше ничего не липнет. В спальне пахнет смесью лубриканта и курицы в панировке. Шаман шлепает босыми пятками по полу, прежде, чем упасть на кровать с довольным стоном. Лень растекается по рукам и ногам свинцовой тяжестью. За окном становится чуточку светлее. Панорамная серость многоэтажек, свет в одиноких окнах напротив и яркие блики с билбордов. — Мясо, кстати, ничего так, — Годжо причмокивает губами и поднимает осоловелый взгляд на Рёмена. Идея есть в постели… ему не импонирует, но тело не слушается, слишком замотанное. У Сатору умелый наглый рот, что добил его до второго оргазма, окончательно размарив. — Покормить тебя с вилочки? — Не ем там, где трахаюсь, — слова пропадают в желании доползти до ванной и проваляться в горячей воде… часа два. Может больше. Только еще немного полежит с закрытыми глазами, буквально минуту. И тогда точно. Еще чуть-чуть… Сукуна едва ли вслушивается в негромкий треп Шестиглазого. Тот рассуждает о готовке и, кажется, свиданиях. Рёмен обнимает мягкость подушки рядом. Что-то пушистое и тяжелое, укрывает его с головы до пят.