Выйди из круга

      — Какаши, ты пришёл!       Палочка благовония дрогнула в пальцах, заставляя ровную струйку пахучего дыма оборваться. Какаши скосил взгляд в сторону прервавшего его молитву шума, но, заметив знакомую рожу, вновь прикрыл глаза.       — Какаши! — вскрик повторился. — Какаши, ты уснул?       Даже несмотря на плотно сомкнутые веки, Какаши заметил, как что-то изменилось: свет от лампадки, гревшей его лицо, накрыло тенью. Тишина, преобладавшая в храме до появления незваного гостя, вновь воцарилась — но лишь на пару недолгих секунд.       — Какаш-ш-ши… — чужой шёпот ударил запахом лесных трав прямо в нос. Заставил распахнуть глаза от возмущения.       — Я молюсь, Обито!       — Кому? — перекошенное от недовольства лицо мгновенно расплылось в улыбке. — Ты же знаешь, что здесь кроме меня никто не водится? Мне, получается, молишься? Я пришёл на твои молитвы!       Какаши тяжело вздохнул. Усевшись прямо на алтарь, Обито склонился к его лицу неприлично близко: сложно было не почувствовать искусственно воссозданное дыхание даже через слой маски.       — Не знал, что можно молиться демонам.       — Я не демон, — весело фыркнул Обито в ответ, но, изменяя своим словам, исчез в неровном всполохе свечи и материализовался уже за спиной Какаши. Склонился к самому уху, шепча насмешливо: — И тебе я разрешаю молиться с моим именем на устах и по мою душу.       Будто бы у него была душа. Хотя, будь Какаши до конца откровенным, он бы признал, что не был так уж сильно уверен в том, какой именно сущностью являлся Обито.       Вероятно, он был ёкаем — какой-то заблудшей душой или не переродившимся существом. Но сколько бы Какаши ни просиживал штаны в библиотеке, так и не смог отыскать среди фольклора упоминаний подобных Обито. В частности, он едва ли пару строчек нашёл о том, способны ли ёкаи расти.       Расти в прямом смысле. Потому что, когда они познакомились пятнадцать лет назад, Обито определенно точно не был таких внушительных размеров. Он был глупым мальчишкой, отчего-то решившим напугать заблудившегося в лесу Какаши. Какаши тоже был мальчишкой — но удар у него был поставлен долгими тренировками с отцом.       Уродливая глиняная маска на лице Обито раскололась, сам Обито, зажимая руками нос, расплакался. В ту секунду Какаши даже испытал крошечный укол совести, но продлилось это недолго: ровно до того момента, пока Обито не открыл свой грязный рот, а сам Какаши не вспомнил, что он блуждает в этом лесу уже несколько часов.       Собрался дождь. Мелкий, сквернословный плакса несколько раз фыркнул, но отвел Какаши к заброшенному храму, где они смогли переждать непогоду. Был ли это демонический дурман или просто наивность, свойственная десятилетнему мальчишке, но, Какаши понял, что что-то с этим Обито не так, лишь вернувшись домой через сутки.       Отец, перепуганный, сжимал его крепко-крепко. Другие жители их крохотного городка перешёптывались о проклятой горе, проклятом лесу, проклятом храме — и Какаши, сжавший в руке выведший его из леса красный бумажный фонарь, тоже едва ли в их глазах не стал проклятым.       Пришлось переехать. Его отца и без того не сильно любили в городе.       Но жизнь свернула несколько раз, и хоть отец и был жертвой вечных плевков и насмешек, умирая, попросил Какаши вернуться в родной город. Похоронить его там же, где лежал весь их род. Воскурить благовония. Помолиться.       Какаши не сразу признал появившегося перед ним повзрослевшего Обито, да и удар за прошедшие годы у него стал сильнее и крепче — новая, ещё уродливее прежней, маска разлетелась осколками по поляне у входа в заброшенный храм. Но вместо плача и ругательных стенаний, раздался злобный рык. Чужая рука стиснула ткань кимоно, и на мгновение Какаши почувствовал, как его ноги оторвались от земли. Горящие жаждой убийства глаза вспыхнули красным.       Но злобное, нечеловеческое лицо вмиг растеряло свои краски. Обито оторопело отпустил Какаши. Неловко улыбнулся. Улыбнулся шире. И ещё шире. «Ты вернулся!» — громкий хохот распугал птиц, и Какаши, отдавший от испуга душу предкам, оказался в ловушке медвежьих объятий.       Обито общался с ним словно со старым знакомым, другом детства. Что-то спрашивал, что-то рассказывал, тараторил без умолку, и, с трудом вырвавшись из чужой компании, Какаши вернулся домой лишь к ночи и решил, что ни в жизнь ноги его больше не будет на горе и в заброшенном храме в частности.       Но вернулся уже через неделю.       А потом ещё через четыре дня.       А после — местные старые дуры начали шептаться, что проклятый мальчишка каждый день ходит на проклятую гору, к храму, где живёт демон, жрущий местный скот и пьяниц.       Обито поклялся, что пьяниц он не жрал. Но Какаши, будь то странно или нет, ему не поверил абсолютно. Хотя бы оттого, что рассказ про кучу пропавших за последние пятнадцать лет на горе людей повторился из уст ещё нескольких людей помимо выжившей из ума бабки-гадалки, доживавшей свой век по соседству с домом семьи Хатаке.       Какаши, в конечном счёте, с горем пополам, но прижился в родном городке. Восстановил утерянные связи — не многие из его бывших одноклассников разъехались по большим городам, большая часть так и осталась куковать в этом богом забытом месте.       — Опять ты якшаешься с тем толстобровым ублюдком, — недовольный шёпот заставил волосы на затылке Какаши встать дыбом. Он вздрогнул и тут же наткнулся плечом на Обито, вновь склонившегося над ним со спины.       Какаши не знал, способен ли был кто-то вроде Обито читать мысли или же это было просто совпадением, но краткий момент чужого испуга не ускользнул от красных глаз, и хриплый смех вызвал волну праведного раздражения:       — Это не твоё дело. Гай — мой друг.       Бросив недовольный взгляд через плечо, Какаши наткнулся на дрогнувшую улыбку — снова совсем близко.       — От твоих волос воняет им, — Обито холодно сощурился. — Мне не нравится.       — Мне тоже много, что не нравится, — буркнул Какаши и поспешил отвернуться обратно к алтарю, где уже догорала первая выставленная палочка благовония.       Он почти успел завершить молитву в долгожданной тишине, но нависшая за его спиной, дрожащая от недовольства тень внезапно обрела материальную суть — и чужая ледяная ладонь мягко опустилась на покрытое зеленой тканью кимоно острое плечо Какаши.       — Мне не нравится, — хрипло повторил Обито. Его пальцы скользнули по чужому загривку, лопаткам, спустились к пояснице. Обмяли тонкую талию. — Я сожру его. Разорву на части. Не общайся с ним.       — Ты угрожаешь мне? — сглотнув, Какаши опустил взгляд на ладони, остановившиеся на его тазовых косточках. Неприятное зудящее чувство опалило стиснутые бёдра.       — Не тебе, — совсем неразборчиво булькнул Обито, словно его рот был наполнен слюной, и наконец коснулся губами розовой в отсвете лампады шеи.       — Ты же понимаешь, что я больше никогда не вернусь сюда, если ты сделаешь что-то с кем-то из моих друзей? — точно ребёнку разжевал Какаши, чувствуя череду невесомых поцелуев.       — Друзей? — тяжёлое сиплое дыхание ударило в висок. — Зачем они тебе?       Сильные руки стиснули плечи, наверняка оставляя после себя пёстрые пятна синяков. Развернув и с грохотом повалив Какаши на алтарь, Обито навалился сверху. Втиснулся между чужих бёдер, вжал запястья. Лицо его, тёмное то ли от ярости, то ли от какой-то первородной демонической злобы, замерцало — задрожало в полутьме — словно у его обладателя уходили последние силы на то, чтобы поддерживать этот мало-мальски человеческий облик.       — Обито, отпусти, — тихо выдохнул Какаши. — Не надо…       Но сколько бы он ни пытался унять себя, сердце продолжало стучать лишь быстрее и быстрее. С громким гулом гнало кровь от зардевшихся щёк, к пульсирующей на шее вене и ниже, к подрагивающим мышцам напряженного живота.       Отпустив тонкое запястье, Обито зацепил пальцем ворот зелёного кимоно и без усилий дёрнул вниз, вспарывая нити нескольких слоёв крепкой ткани. Какаши попытался оттолкнуть скользнувшую по бледной груди ладонь, но лишь в очередной раз наткнулся на непреклонную силу, с которой на самом деле даже после тысячи лет тренировок ему было не справиться.       — Обито, — дрогнувшим голосом повторил он спешно и со всей силы вдарил по ледяной груди, придавившей его тело к алтарю. — Обито, прекрати.       Чужое лицо мерцало всё чаще, то обращаясь в белый шум, то заворачиваясь в огромную чёрную спираль, подсвеченную красными, безучастными глазами. Какаши шумно выдохнул, мысленно взывая к богу, которому раньше принадлежал этот храм.       Широкий оскал на мгновение вернул прежнее лицо Обито. Обжигающе горячий язык прошёлся по линии скулы и спустился ниже.       Обито прильнул ухом к трепещущей груди, слушая бешенный ритм ещё живого сердца.       — Кому ты молишься? Я же говорил тебе, кроме меня здесь — лишь ты. И никого больше.