Камера

 Му Цин не имел дурной привычки напиваться до потери пульса, но сейчас… Ах, к черту всё, хорошо? Он же только что пережил болезненное расставание. Пять лет — пущены псу под хвост в один миг! Они столько лет были бок о бок, душа в душу, вместе поднимались с колен — и всё для того, чтобы в один прекрасный день Му Цин, вернувшись пораньше, застал на своих прекрасных простынях непотребство. До чего же банально. На его, блять, простынях! На том самом бордовом шелке, который он собственноручно искал по всему городу, а потом ночами отшивал такое постельное белье, которого ни у кого не было. И что в итоге? На этом прекрасном шелке лежала незнакомая девушка. А дальше — всё, как полагается в этой пошлой сцене: «ты всё не так понял», «она просто подруга», «почему ты приехал раньше», «дай объяснить». Давай поговорим? Серьёзно? Мальчик, ты бы хотя бы член из чужой тёти достал, а потом уже просил о разговорах. — Блять, — Му Цин поставил стакан на стол, хмуро глядя на разрывающийся телефон. Хватило же наглости позвонить. Неужели наконец-то достал? — Тебе определённо нужно отвлечься, — Цинсюань сбросил звонок, убирая телефон подальше, — а лучше всего это происходит, когда ты действуешь кому-то на нервы. «Именно поэтому ты встречаешься с Сюанем?», — пронеслось в голове у Му Цина. Спасибо, что жизнь когда-то свела их вместе, иначе парень сейчас бы просто разбил себе голову от переизбытка чувств. После случившегося ему даже идти было не к кому. Се Лянь предложил бы простить и забыть, ведь всё в жизни возвращается бумерангом. Хуа Чэн… Это же Хуа Чэн. Рядом со своим гэгэ он бы согласился, активно кивал, а при первой же возможности грубо намекнул, что Му Цину пора свалить. Фэн Синь… Эта помешанная на работе собака? Посмеялся бы и сказал, что все предупреждали. Действительно, Му Цина все давно предупреждали, что его парень странный и что лучше уйти. Но что поделать — долбанные розовые очки так слепили глаза, что всё плохое попросту исчезало из виду. Му Цин даже не заметил, как из своего элегантного и утончённого гардероба перебрался в сплошные мешки и пучок на голове. Ни за что бы в здравом уме не надел на себя это месиво. Куда подевались все его каблуки, обтягивающие водолазки, узкие брюки и шёлковые рубашки? Точно. На свалке. Потому что это было «вульгарно», все «смотрели и хотели его трахнуть». Так что Цинсюань оказался лучшим вариантом. Он громче всех горой стоял за друзей, так что приехать к нему ночью с бутылкой крепкого — было верным решением. Да и его парень был прекрасным молчаливым собеседником, который не пытался выгнать. Скорее наоборот: когда в доме гости, всё внимание Цинсюаня переключалось на друзей, а Хэ Сюань мог наконец насладиться мимолётным спокойствием. Му Цину определённо повезло собрать вокруг себя такой пёстрый и прекрасный контингент. — Выложи какую-нибудь фотку с новым парнем, раз он не отписался от тебя нигде, — Хэ Сюань пожал плечами, спокойно доедая вторую пачку креветок. Вот от кого ожидать такого предложения… Охуеть как странно. — Точно! Фэн Синь же фотограф, — Цинсюань подхватил идею, а в глазах у него загорелись такие огоньки, будто он сам собрался мстить своему бывшему. — Попроси его сделать пару кадров в красивой одежде. Тебе давно пора вылезти из своих мешков, родной. Пусть эта псина посмотрит и поймёт, кого потерял. Итак, Му Цин понял для себя две вещи. Во-первых, пить ему нельзя, иначе он согласится на любую авантюру. Во-вторых, Цинсюань и Хэ Сюань сошлись на почве совместных дурацких идей, которые обожали развивать. Противоположности не притягиваются, а вот однополярные — ещё как. Так что меняйте свои глупые правила — в реальной жизни они не работают. За прошедшую ночь Фэн Синь уяснил два момента. Во-первых, звонки от Цинсюаня нужно принимать сразу, а не сбрасывать. Даже если час ночи и спать хочется до смерти. Этот человек явно не понимал слова «нет» и открытый игнор. Во-вторых, Му Цин расстался с парнем, которого в компании все на дух не переносили, а значит, в календаре прибавился ещё один праздник. Фэн Синь сам не понимал, зачем согласился на эту авантюру, зачем настраивает свет, зачем двигает этот чёртов красный диван и зачем так облачился. Нашёл где-то приличный костюм, даже погладил, волосы уложены. Всего-то пара кадров, где нужно изображать счастливую влюблённую пару, чтобы один конкретный тип сгорал от злости. — Планы поменялись! — первым делом прокричал Цинсюань, врываясь в студию. — Нам нужно ню. — Что? Какое к чёрта ню? — Фэн Синь нахмурил брови, наблюдая за тем, как Цинсюань безуспешно пытается втянуть Му Цина в помещение. Тот выглядел эффектно: с макияжем, на чёрных шпильках, в сетчатых колготках и кожаном пальто. — Очень красивое, сексуальное ню, чтобы встало даже у тебя, — Цинсюань стащил с друга пальто и повесил на вешалку. Блять. Если Фэн Синь признается, что у него уже встал, можно будет не фотографировать? Вопреки ожиданиям, под пальтом не оказалось почти ничего, кроме короткой чёрной шёлковой рубашки и тех самых сетчатых колготок. — Всё, я побежал, а вы развлекайтесь, — Цинсюань послал каждому воздушный поцелуй и скрылся за дверью. Замечательно. Класс. В горле у Фэн Синя пересохло. — Му Цин? — его голос прозвучал хриплее, чем он ожидал. Тот самый Му Цин, которого все привыкли видеть скромным, вечно недовольным дизайнером в бесформенной одежде, с пучком волос и без капли косметики. Но сегодня он был другим. Совершенно. Его длинные, стройные ноги были облачены в тончайшие сетчатые колготки, подчёркивающие каждый изгиб. На ногах — лаковые лодочки на высоком, неустойчивом каблуке, от которых походка стала осторожнее, но оттого лишь соблазнительнее. Короткая шёлковая рубашка, расстёгнутая на пару пуговиц, открывала гладкую кожу груди. — Всё, идея — тупость, я знаю, — Му Цин выдохнул, потирая переносицу. — Я был пьян и подумал, что… ну… было бы справедливо заставить его немного поревновать. Хэ Сюань предложил гениальную идею! Кто же знал, что Цинсюань разовьёт её во вот это? — Нет, — Фэн Синь резко прервал его, сглатывая ком в горле. Слюна почему-то стала выделяться неприлично часто. — Что «нет»? — Му Цин бросил на него сердитый взгляд, стараясь не отводить глаз, словно стыдливая школьница. Он сам на это согласился, и ему, чёрт возьми, двадцать пять! Он имеет право стоять в одной рубашке и колготках перед своим другом! Фэн Синь не отвечал. Он медленно, будто хищник, обошёл Му Цина по кругу. Щелчок затвора прозвучал резко, заставив того вздрогнуть. — Не двигайся, — тихо сказал Фэн Синь. В его голосе не осталось и следа от привычной насмешки — только низкий, густой тембр, словно мёд. — Ты выглядишь… прекрасно. Это прозвучало не как комплимент, а как констатация факта. Как приговор. Му Цин почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он пытался шутить, злиться — что угодно, лишь бы не видеть этого взгляда. Взгляда, который сдирал с него последние слои защиты. — Фэн Синь, хватит… — попытался он возразить, но голос сорвался на шёпот, когда фотограф приблизился вплотную. — Ты сам согласился. Ты сам пришёл, — Фэн Синь коснулся тыльной стороной пальцев его щеки, отводя непослушную прядь. — Так что расслабься и получай удовольствие. Потому что идея — не тупость. Он отошёл чуть дальше, делая вид, что настройка света внезапно стала невероятно интересной. А они с Му Цином, между прочим, дружат большую часть жизни! Фэн Синь видел его разным: от неприметного паренька из бедной семьи до статного красавца, которого превратили в серую мышь. Но сейчас эта серая мышь вдруг отступила, явив миру куда более интересную картину. — Этот мудак пять лет перекраивал тебя под себя, чтобы в итоге что? Просто уйти? Или сделать что-то похуже? В любом случае, вы расстались не на самой приятной ноте, раз ты хочешь, чтобы он сдох от зависти, — Фэн Синь указал на диван, слегка хмурясь. Он и сам был недалёк от такой участи, но Му Цину лучше об этом не знать. Ради сохранения их дружбы. Му Цину не следует знать, что Фэн Синь был на седьмом небе от счастья, узнав об их расставании. Друзья же не радуются, когда тебе плохо, верно? Но Фэн Синь и не думал скрывать свою радость — он ждал этого несколько лет. Примерно с тех пор, как Му Цин начал отдаляться от друзей, замыкаться в себе и своих мешках. Всем было ясно, что отношения нездоровы. Что ж, хоть спасибо, что тот мудак не поднимал на него руку. Хотя, зная характер Му Цина, он мог просто не рассказывать о таком. В их отношениях он предпочитал отмалчиваться, бросая лишь короткое «всё хорошо». Что хорошо? То, что какой-то подзаборный тип полностью переделал его под себя, оградил от друзей, запрятал в четырёх стенах и укутал в мешки? — Ложись на живот, — Фэн Синь в последний раз сглотнул, настраивая камеру. Может, это расплата за все те годы, что он терпеливо сидел и любовался объектом своего обожания? Фэн Синь ни разу не сказал прямо, что тем стоит расстаться, хотя мог бы, как и остальные. Возможно, это ускорило бы процесс, и не пришлось бы ждать ещё несколько лет, пока тот мудак не ошибётся. В любом случае, он сам виноват, что так тупо упустил такое сокровище. — А вы точно фотограф? — Му Цин не удержался от глупой шутки, лишь бы разрядить напряжённую тишину. Фэн Синь, конечно, знал своё дело. Знал, как изменить позу, куда положить руку, как изящно закинуть ногу и какую пуговицу расстегнуть, чтобы это смотрелось эстетично, а не вульгарно. Но делать это в гробовой тишине было невыносимо. — Блять, ты их сейчас порвёшь, — Му Цин обернулся, глядя, как его ноги сгибают, будто он шарнирная кукла. Но плевать на ноги — зачем тянуть колготки и цеплять их за каблук?! Они же дорогие! Му Цин рассчитывал носить их и после съёмок. — Просто позволь мне делать свою работу. И Му Цин позволил. Он позволил, когда Фэн Синь, водя за ним объективом, просил откинуть голову, обнажив горло. Позволил, когда тот попросил расстегнуть ещё одну пуговицу, и шёлк соскользнул с плеча, открывая гладкую кожу и изящную ключицу. Позволил, когда Фэн Синь присел перед ним на колени, чтобы сделать кадр снизу, и его горячий взгляд скользнул по всей длине ноги в сетке — от бедра до острого каблука. Щелчки затвора отбивали ритм сердца. Кадр за кадром. Взгляд за взглядом. Напряжение нарастало, становясь почти осязаемым. Му Цин ловил себя на том, что уже не играет для камеры, а просто… отдаётся моменту. Жажде в глазах Фэн Синя. Своему собственному, забытому желанию — быть желанным. Он и забыл уже, каково это — быть чьим-то вожделением. Не просто привычной деталью интерьера, которая всегда под рукой. Не надоевшей лампой в прихожей, не заслуживающей особого внимания. А быть чьей-то мечтой. Тем, на кого смотрят, как путник в пустыне смотрит на глоток воды. — Всё? — Му Цин даже расстроился, когда Фэн Синь остановил поток щелчков. Он слишком вошёл во вкус, забыв о времени и количестве кадров. Договаривались-то на пару снимков, а устроили полноценную фотосессию, на которую к Фэн Синю записываются за месяцы. «Уходи, — кричало в голове. — Развернись и уходи сейчас же». Но ноги не слушались. Может, из-за каблуков. Может, от усталости — вся эта авантюра переместила их с дивана на подоконник в погоне за удачным ракурсом. А может, из-за взгляда Фэн Синя. Не жалостливого, не насмешливого. А… голодного. — Фотографии… — наконец проговорил Фэн Синь, и голос его был низким, густым, словно мёд. — Идея не тупость. Потому что… ты выглядишь чертовски эффектно. Он сделал шаг вперёд. Затем ещё один. Пространство студии, ещё недавно казавшееся огромным, вдруг сжалось до размеров спичечного коробка. — Цинсюань хотел, чтобы встало даже у меня, — Фэн Синь произнёс это почти беззвучно, останавливаясь так близко, что Му Цин чувствовал исходящее от него тепло. — Так вот… У тебя получилось. Му Цин почувствовал, как по спине побежали мурашки. Глоток воздуха застрял в горле. Он хотел съехидничать, отшутиться, оттолкнуть — сделать что угодно, чтобы вернуть контроль. Но всё, что он смог выдохнуть, было: — Фэн Синь… И в этом одном имени было всё: растерянность, стыд и давно забытое, опасное любопытство. Фэн Синь медленно, будто давая ему время отступить, поднял руку и коснулся кончиками пальцев расстёгнутого ворота рубашки. Кожа под его прикосновением вспыхнула. — Мы можем остановиться, — сказал он, но его глаза твердили обратное. Говорили, что он не остановится, если Му Цин хоть на йоту даст понять, что это не нужно. Му Цин закрыл глаза. Перед ним проплыли образы: предательский бордовый шёлк, чужая улыбка, годы, потраченные на то, чтобы стать меньше, тише, незаметнее. А теперь — пьяная авантюра, безумная идея, этот взгляд… Этот жгучий, безжалостный взгляд, который видел его насквозь и, казалось, принимал таким, каким он был когда-то. Ярким. Эффектным. Желанным. Он сделал шаг навстречу. Этого было достаточно. Руки Фэн Синя обхватили его, прижали так сильно, что пуговицы пиджака впились в обнажённую кожу. Му Цин вскрикнул от неожиданности, но его губы уже были поглощены поцелуем. Это было не нежное исследование — это было падение. Поцелуй, полный гнева за все эти годы, тоски, которую оба в себе давили, и яростного, животного желания. Фэн Синь отбросил фотоаппарат в сторону. Он был нужен ему сейчас как зонтик в эпицентре урагана. Его руки скользнули под шёлковую рубашку, ладони прижались к горячей коже спины, ощущая каждый позвонок, каждую напряжённую мышцу. — Эти колготки… — прохрипел он, прерывая поцелуй и прижимаясь лбом к его лбу, тяжело дыша. — Блять, Му Цин, они сводят меня с ума. Му Цин ничего не ответил, лишь запрокинул голову, когда губы Фэн Синя перешли на его шею, оставляя влажные, жгучие следы. Его пальцы впились в пиджак, мяв дорогую ткань. Он чувствовал, как подкашиваются колени, а внизу живота закипает тяжёлый, густой пульс. Фэн Синь, не разжимая объятий, повёл его к тому самому красному дивану. Они рухнули на него, сплетаясь в клубок из шёлка, кожи и отчаянного желания. — Ты уверен? — в последний раз спросил Фэн Синь, его рука уже лежала на бедре, большой палец водил по ажурной сетке. — Заткнись, — простонал Му Цин, стаскивая с него пиджак. — Просто… заткнись и сделай это. Больше слов не было. Были только звуки — прерывистое дыхание, шорох кожи, шёпот имён, становившийся громче и настойчивее. Фэн Синь раздевал его, будто разворачивал самый драгоценный подарок в своей жизни. Каждый новый участок кожи он встречал поцелуем, прикосновением языка, лёгким укусом. Му Цин, всегда собранный и колкий, растаял под ним. Его защита, выстроенная за годы недоверия и разочарований, рассыпалась в прах под напором этой грубой, но такой искренней нежности. Он обвил ногами его талию, чувствуя, как каблуки скользят по ткани брюк, и тянулся к нему, жаждая больше, ближе, глубже. Когда Фэн Синь вошёл в него, Му Цин вскрикнул — от боли, неожиданности, облегчения. Это было больно, но это была очищающая боль, сжигающая всё прошлое, все обиды и предательства. Он смотрел на Фэн Синя, на его сдвинутые брови, капли пота на висках, и видел в его глазах не жалость, а восхищение. Одобрение. Жажду. — Смотри на меня, — приказал Фэн Синь, двигаясь внутри него с медленной, невыносимой силой. — Только на меня. И Му Цин смотрел. Он отдался этому чувству, этому течению, позволил унести себя прочь от боли и стыда. Он поднимался всё выше, на гребне наслаждения, и когда пик наконец настиг его, собственный крик заглушили губы Фэн Синя. Они лежали, тяжело дыша, в спутанных простынях, которые когда-то казались Му Цину символом позора, а теперь были просто тканью. Просто свидетельством случившегося. Фэн Синь первым нарушил тишину. — Знаешь, — он провёл рукой по его бедру, всё ещё облачённому в порванные сетчатые колготки. — А ню-фотосессия — не такая уж и тупая идея. Му Цин фыркнул, но не отодвинулся. Наоборот, прижался ближе. — Заткнись, идиот. — Ладно, — усмехнулся Фэн Синь. — Но предупреждаю, завтра я всё же отредактирую эти снимки. Для личного архива. И впервые за долгие-долгие дни Му Цин почувствовал, как углы его губ сами потянулись вверх. Может, жизнь на этом не заканчивалась. Может, она только начиналась. Снова.