Опять

— Стой, сука! — послышался за мной громкий, хриплый мужской голос. Я бежала вперёд, не разбирая дороги, спотыкаясь о бордюр и сразу же выпрямляясь, чтобы не упасть. Я чувствовала, как бьётся сердце и как не хватает дыхания. Мне ничего не оставалось, как через силу бежать, иначе по-любому получу в лицо от этого упыря. А почему я бегу? Да потому что ударила его по яйцам, когда он пытался облапать мою задницу. А сейчас что хочет? Тоже ударить, но в лицо и всё-таки облапать? Хрен с ним. Я свернула в какой-то переулок и вбежала в ближайший подъезд. К счастью, дверь была сломана, так что код вводить не пришлось. Я облокотилась о грязную стену, опустила руки на колени и тяжело, со стоном дышала, пытаясь расслабиться. Напряжение понемногу уходило. Я осторожно выглянула в решётчатое окно и увидела, что тот мужчина ушёл. Пришлось аккуратно выйти из подъезда и быстрым шагом, оглядываясь, двинуться в сторону дома, где меня в принципе не ждали. А может, уже ждут? Я сбежала два дня назад. Шлялась по городу, одну ночь ночевала у подруги, а вторую торчала в круглосуточных магазинах. Однажды попыталась спрятаться в торговом центре, но меня быстро нашли. Поднявшись в квартиру, я сразу же напоролась на крик приёмной матери — Лена. Она орала с кухни: — Женя! Ты где шлялась?! Я пыталась не слушать, но самодовольная ухмылка старшего приёмного брата заставляла напрячься. Я косо посмотрела на него и прошла на кухню. — У Ани была, — тихо сказала я, сложив руки на груди, опустив глаза в пол и прислонившись плечом к дверному косяку. Я чувствовала, как закипает Лена. Я её никогда мамой не называла, только по имени. Она меня никогда не била — этим занимался её муж, Андрей. Он лупил меня с удовольствием и до слёз. Видимо, ему нравилось, как плачут дети. Я сжалась, понимая, что Лена сейчас заорёт, позовёт Андрея, который смотрит телевизор в зале с банкой пива, и прикажет ему меня побить. — Два дня?! Сегодня без ужина! Я сжалась. Да. Это было для меня самым суровым наказанием. Я и так худая, кажусь чуть ли не живым скелетом, но при таком отношении даже крошка хлеба в горло не лезла. Я развернулась, не дав Лене договорить, и быстро ушла в комнату, которую делила со старшим братом Артёмом. Он обожал вышвыривать меня оттуда, особенно когда приходили друзья. Мне оставалось только сидеть в коридоре на тахте и ждать, пока они разойдутся. Он вечно ходил либо в одних трусах, либо голый, специально создавая мне дискомфорт. Я вроде привыкла, но до сих пор это вызывало приступ тошноты. Зайдя в комнату, я увидела, что Артём играет за компьютером. Перевела взгляд на раскладушку у шкафа — она была завалена его вещами. Я подошла, собираясь их скинуть, как он рявкнул: — А ну не трогай! Украдёшь что-нибудь. — Мне не нужны твои вещи. — Ага, как же, — усмехнулся он. — А чьи ты вещи донашиваешь? Конечно, мои. Да, я донашивала вещи старшего брата. Выбора у меня не было. Хорошо хоть нижнее бельё мне покупали женское, а не старые рваные семейники Артёма. Я ещё раз посмотрела на свою раскладушку и вышла из комнаты, а потом и из квартиры. Сначала просто шла, куда глаза глядят. Фонари отбрасывали на мокрый асфальт длинные, уродливые тени. В горле стоял ком, горячий и колючий. Я глотала воздух, пыталась сдержать дрожь, но она прорывалась наружу мелкими судорожными вздохами. «Идиотка. Дура. Опять». Этот внутренний голос звучал точь-в-точь как голос отца, когда он злится. Ноги сами понесли меня в детскую библиотеку. Она была открыта до девяти. Здесь пахло так, как пахло всегда — старыми книгами, пылью и особым, библиотечным холодом. Здесь было безопасно. Я любила читать, но своих книг у меня не было. Надежда Петровна, библиотекарша, разрешала мне задерживаться, потому что жила рядом. Давала мне новинки, и я сидела в уголке и читала. Да, в уголке. На небольшом угловом диванчике, предназначенном для работников, но в последнее время он был моим. Я не могла ходить во взрослую библиотеку — выглядела младше своих лет, да и книги там были платные. Детские книжки я не любила, читала только словари, взрослую литературу. Надежда Петровна приносила мне свои книги — старые романы и фэнтези, вроде братьев Стругацких. Я их обожала, честно. Они позволяли забыть о моей жизненной ситуации и просто наслаждаться чужими мирами. А сейчас я сижу за столом в библиотеке, открыв учебник алгебры. Терпеть не могу этот предмет. Училка, Вероника Викторовна, вечно меня вызывает и ставит плохие оценки. Еле-еле на тройку натягиваю. Стараюсь решать правильно, а она всегда находит, за что снизить балл. Я заснула в библиотеке за уроками. И, видимо, Надежда Петровна не стала меня будить, а просто закрыла дверь на ночь, а открыла уже утром. Мне было даже немного приятно, что не выгнали вон. Торопливо поблагодарила Надежду Петровну и выбежала из библиотеки, направившись прямиком в школу. Школу я прогуливала часто. Не любила я её. Надо мной вечно издевались — били, обзывали. Но Аня всегда была со мной, с первого класса. Поддерживала, гуляла со мной. Помогала, чем могла. Я влетела в школу и зашла в свой класс, плюхнувшись за свою последнюю парту рядом с Аней. — Домашку сделала? — спросила она. Я хотела соврать «нет», но она меня сразу раскусит. Не знаю, как, но чуйка у неё на мою ложь просто превосходная. — Сделала. Аня усмехнулась, откинувшись на спинку стула. — Матеша первая. — Бля. Я думала, биология, и можно будет поспать. Я совсем забыла про изменение в расписании, отчего чуть не сползла под парту. Не хотелось ни математики, ни вида Вероники Викторовны. Звонок. Тот самый. Я напряглась, нарочито открыла тетрадь и уставилась на дверь, ожидая, когда преподаватель войдёт в класс. Вот — стук каблуков. Дверь открылась. Высокая, около ста восьмидесяти, на каблуках, с пышной грудью и каштановыми волосами до лопаток. Насколько я помнила и по слухам, ей около сорока, в разводе. Интересно, почему? Не выдержал её характер или нашёл помоложе? Будь я мужиком, тоже бы с ней не связывалась. Мало ли, зарежет ночью. Я наблюдала, как она кладёт на стол стопку тетрадей, журнал и папку. Как обводит класс взглядом, выискивая жертву. Я вжалась в плечи, пытаясь стать меньше, чем есть. Даже отклонилась назад, съезжая с сиденья и прячась за спиной высокого одноклассника. Но, блять, не сработало. — Ефимова, с учебником и без тетради — к доске. Я застыла. Почему опять я? Почему не кого-нибудь другого? Ей что, нравится меня позорить?! Я вскочила, схватила учебник и побрела к зелёной доске, стоявшей рядом с учительским столом. Рядом с которым теперь стояла Вероника Викторовна. Если я встану так близко, буду дышать ей прямо на грудь. Я повернулась к классу спиной, чувствуя на себе десятки глаз — и одноклассников, и её ледяной взгляд. Взяла мел и начала выводить уравнение. Напрягала все извилины, пытаясь вспомнить, что писала в тетради. Вроде бы всё переписала, только не тем способом, что объясняла училка. — Неправильно, Ефимова. Всё внутри сжалось. Я посмотрела на неё, нахмурив брови. Почему? Потому что способ не её? Какая разница, как решать, если ответ-то верный? Опять хочет меня унизить? — Не мой способ, — тихо, но чётко сказала Вероника, сделав шаг ко мне. — Тебе бы походить на дополнительные занятия. У меня есть свободные окна. Думаю, твоего согласия не требуется.