Моё молчание не означает, что я в норме
31 октября 2025 г., 17:49
Депрессия — не печаль. Это холодное отсутствие чувств.
Мама, как обычно, причитала. Она перестала ругаться — Люми не была уверена, насколько давно. Может быть, с последнего грозного слова, подгоняем ого страхом, прошло всего несколько дней; может быть, несколько месяцев. Люми знала, что прошли не годы, только потому, что ещё немного помнила, как звучит её ругань. А вот как звучал собственный голос, Люми уже не помнила. Но об этом она не думала. Её собеседники — едкие, колкие и безжалостные мысли — не требовали произносить слов. Они знали все её ответы и вопросы, стоило тем только зародиться в голове. Люми это давно уже не беспокоило. Насколько давно? Она не знала... не помнила... И не хотела. Мама вздыхала, просила, уговаривала, почти умоляла. Но больше не кричала с тех пор, как увидела Люми, задумчиво сжимающую в руках осколки разбитой тарелки. Мама плакала по ночам. Часто. Какая-то часть Люми — та, которую девушка уже не узнавала, — жалела мать, хотела её успокоить. Но эта слабая часть не могла побороть оцепенелую тяжесть в груди и на душе. Так что время плыло, и ничего не менялось. Люми давно перестала понимать течение времени. Её не волновало, что показывали часы на стене, соседней с той, в которую девушка упиралась взглядом. А на свой сон и голод, как делают другие люди, она полагаться не могла. Спала она плохо ещё до того, как потерялась во времени. Да и еда давно не привлекала. Люми ела только тогда, когда мамины причитания начинали слишком утомлять. Сил давно не было ни на что. Особенно на разговоры. Казалось, она забыла, что такое речь, как издавать звуки. Даже вздыхала девушка неслышимо. Мама переживала. Но её беспокойство только разъедало Люми. Кокон самобичевания опутал настолько крепко, что даже помыслить о том, чтобы пытаться выбраться из него, уже было утомительно. Так что девушка не останавливала вяло шевелящихся собеседников. В конце концов, мысли не просили её отвечать, как долгое время делала мама, не понимающая, что у дочери нет на это ни сил, ни желания. Как давно она почти перестала подниматься? Люми не помнила... не знала... И не хотела. Стук в дверь не раздражает, но сбивает с мыслей. После паузы звук повторяется, но как-то приглушённо, словно стучат уже в соседнюю дверь. Мамы дома нет, и Люми не собиралась открывать, но... Она не знает, что поднимает её, когда стучат третий раз, ещё тише. Люми открывает дверь и девочки резко оборачиваются к ней. Взгляд одной беспокойно скользит по ней, пока вторая звучно произносит: — Сладость или гадость! Радость в голосе девочки непонятна Люми. Она вообще не очень понимает происходящее и тупо моргает. Разукрашенные лица расталкивают что-то смутное в памяти Люми. Девушка машинально протягивает руку к карману своей куртки. В ладони оказывается несколько карамелек. В детстве мама заботливо клала их в карманы дочери, а с годами всегда иметь при себе несколько карамелек вошло в привычку. Сама Люми редко до них добиралась, чаще откладывала "на чёрный день"... Но поднимать настроение расстроенным людям карамельки всегда помогали. Девушка протягивает девочкам раскрытую ладонь с тремя карамельками. Первая девочка осторожно берёт одну и возвращает обеспокоенный взгляд на Люми. Руки последней, в сравнении с этой девочкой, ледяные, и обе, похоже, чувствуют это. Зато вторую ничего не беспокоит, она забирает все оставшиеся конфеты. Снова оставшись одна, Люми медленно моргает. Она смотрит по сторонам и чувствует себя странно. Словно этот стук выбил из колеи и встряхнул, перемешав небо с землёй: туда и обратно. И как будто вестибулярному аппарату не понравились эти кувырки. Первый снег укрыл город в канун Нового года. Мама всегда любила этот праздник, так что суета на кухне стояла с самого утра. Люми никогда не считала этот праздник стоящим такого особого внимания, но хотела немного порадовать маму. Так что всё утро она чистила и нарезала овощи. В остальном девушка, у которой готовить выходило из рук вон плохо, только мешалась бы, поэтому оставила маму на кухне в поднятом настроении. Сейчас же, когда ночь опустилась на город, Люми смотрела на вьющийся по улицам снегопад. Раньше, когда мысли не кусались — девушка помнит — она любила зиму и весну: зимой с неба сыпятся белые хлопья, а весной — лепестки цветущих деревьев. И то и другое всегда вызывало у Люми восхищение... Девушка ждала снегопад два месяца и сама себе удивлялась. Она давно уже перестала чего-то хотеть, но желание увидеть падающий с неба снег она внезапно очень сильно захотела. Эти два месяца прошли в тягостном ожидании; душа была словно не на месте, истосковавшись по холодному мягкому покрывалу зимы. Хотя девушка уже не была уверена, что знает, где место её души. Глядя на падающий с неба снег, Люми внезапно осознаёт, что по-настоящему кое-чего хочет... Она соскальзывает с подоконника, торопливо накидывает куртку, натягивает ботинки, закутываеися в шарф и выбегает из квартиры. Мама не причитает ей вслед, не зовёт. Девушка даже не вызывает лифт, а так и сбегает по лестнице все десять этажей. Почему-то ей кажется, что остановись она хоть на мгновение — потеряет даже это слабое крохотное желание и силы двигаться. Ноги несут Люми по лестнице, едва касаясь ступеней. Руки порхают по перилам и помогают разворачиваться. В дверях девушка почти сталкивается с незнакомым парнем. Тот успевает отступить с прохода, подперев спиной входную дверь, и это единственное, что спасает их от столкновения. Люми выбегает на холод, и с губ срывается облачко пара. В свете уличных фонарей крупный снег выглядит как лохмотья облаков, а небо светится лиловыми, розовыми и рыжеватыми облаками. Голова кружится после бега по лестнице, но девушка не обращает на это внимания. Неожиданный странный запал, приведший Люми под снегопад, немного утихает с приходом удовлетворения. Жар, окутавший девушку во время бега, уступает место лёгкой зимней прохладе. Люми накидывает на голову капюшон, благодарная маме за то, что та настояла на плюшевой подкладке, согревающей уши, когда с этой задачей не справляются волосы. Когда Люми по полузабытой привычке засовывает руки в карманы — не из-за холода, а потому что так удобно — такая же забытая улыбка сама растекается по лицу, а в груди становится теплее. Карамельки. Мама положила ей в карман конфеты вместо тех, что Люми отдала девочкам в Хеллоуин. Девушка не помнит, когда в прошлый раз действительно _чувствовала_ холод, но домой она заходит с раскрасневшимися щеками, зябко потирая руки. Близится полночь, и мама как раз только закончила последние приготовления. Она всегда дарила Люми подарок на Новый год. Впервые за долгое время девушка чувствовует _огорчение_, что не приготовила ничего для мамы... Люми скидывает куртку. Две минуты. Стряхивает снег с обуви. Минута. Подходит к маме. Встречается взглядом с её внимательными карими глазами. Полминуты. Вдох. Выдох. Люми облизывает пересохшие губы и надеется только на одно... — Мам... Голос подводит, не оправдывая надежды. Глаза мамы широко раскрываются, она в неверии берёт дочь за локти. Люми обнимает маму. Полночь. — Спасибо за всё. Мама крепко обнимает её. Впервые за долгое время мысли-собеседники затихают, перестают подстёгивать девушку. Люми не помнит, когда в последний раз ей было так спокойно и тепло на душе... Но это чувство ей нравится.
