Любовь ли это?

Это случилось не на трассе. Не в пылу борьбы за позицию, не в знаменитой шикане, где они столько раз сходились в стальном танце. Это случилось здесь, в этой самой съемной квартире, их тайном убежище, пахнущем старым ковром, пиццей на вынос и топливом, въевшимся в кожу. Они не ссорились из-за гонки. Ссора была о чем-то бытовом, глупом, о том, что не стоило выеденного яйца. О разбросанных гоночных перчатках, о невынесенном мусоре. Но за этим крошечным поводом, как за тонкой трещиной в карбоновом монококе, стояла годами копившаяся ярость. Ярость от вечной борьбы, от необходимости делить победу, от того, что в мире, рассчитанном на одного победителя, их было двое. Шарль что-то кричал, его изящное, аристократичное лицо исказила гримаса гнева, которую он никогда не показывал камерам. Макс стоял, уперев руки в боки, его поза была вызовом, его усмешка — холодным лезвием, вонзающимся в самое сердце Леклера. — Заткнись, — сказал Ферстаппен, и в его голосе не было ничего, кроме ледяного презрения. — Ты просто слабак. На трассе и здесь. Это было последней каплей. Та самая, что перевешивает все. Слово «слабак», брошенное тем, кто знал все его слабости, все его ночные кошмары и тайные страхи. Монегаск не помнил, что было дальше. Белая пелена перед глазами. Вспышка ярости, ярче, чем пламя из выхлопной трубы на старте. Его рука схватила первый попавшийся тяжелый предмет — пресс-папье в виде модели болида, дурацкий сувенир, подаренный каким-то фанатом, пылившийся на полке. Одно движение. Короткое, резкое, не рассчитанное. Звук был тупой, приглушенный. Не громкий. Совсем не такой, как в кино. Нидерландец не крикнул. Он просто ахнул, больше от удивления, чем от боли, и его тело, такое сильное и неуязвимое, вдруг сложилось, как тряпичная кукла, и осело на пол. Глаза, еще секунду назад полные насмешливого огня, смотрели в потолок ничего не видящим стеклянным взглядом. Тишина. Она обрушилась на Шарля, оглушительная, давящая. Гул в ушах сменился леденящей душу пустотой. Он смотрел на неподвижную фигуру на полу. На темное пятно, растекавшееся по дешевому ламинату от виска Макса. На пресс-папье, все еще зажатое в его собственной руке. Он отшатнулся, отбросил окровавленный металл. Рука дрожала. — Милый, ты что-то необыкновенно молчаливый, — прошептал он в тишину. — Какой-то бледный, хотя всё ещё красивый. Он медленно опустился на колени. Прикоснулся к щеке любимого. Кожа уже теряла тепло. А запах… запах был все тот же — дорогой парфюм, пот, и едкий, всепроникающий запах бензина, который, казалось, навсегда пропитал их обоих. — Холодный, — констатировал Шарль, и его голос прозвучал чужо. — Сильно пахнешь бензином. Осознание пришло не сразу. Оно накатило волной леденящего ужаса, парализуя разум. — Милый, я тебя, кажется, нечаянно убил. Он говорил это себе, потолку, безмолвному телу.  Это была констатация факта.  Страшного, необратимого, абсурдного. Он не хотел этого. Это был несчастный случай. Вспышка. Трагедия, рожденная из любви, которая была слишком похожа на ненависть. Он поднялся на ноги. Действовал на автомате, как робот. Его разум отделился от тела. Я чищу чатик. Он взял свой телефон. Палец скользил по экрану, стирая годы их тайной жизни. Глупые шутки. Злые уколы. Ночные сообщения: «Не сплю. Ты тоже?» и сухое максоовское «Гонку проспишь». Фотографии, сделанные тайком. Все это исчезало под подушечкой его пальца. Ш-ш-ш. И нет ничего. Только пустой список контактов. Я выключаю мобилу. Экран погас. Последняя связь с внешним миром, с тем миром, где Макс Ферстаппен был живым гонщиком, а не телом на полу, оборвалась. Он посмотрел на квартиру. На их логово. Место, где они были просто Максом и Шарлем, без титулов и команд. Теперь это была просто ловушка. Склеп. И поджигаю нашу съёмную квартиру. Он не искал бензин. Не готовился. Он просто подошел к столу. Взял пачку спичек, достал одну.  Вспышка. Сухой, горячий треск. Огонь побежал по занавеске, лизал стены, пожирал их общую историю, их грязное, «быдло-счастье», их единственное возможное для них поле брани и примирения. Монегаск не убежал сразу. Он стоял на пороге, глядя, как пламя приближается к неподвижной фигуре в центре комнаты. Оно освещало бледное, все еще прекрасное лицо, на котором застыло вечное удивление. Он развернулся и шагнул в темноту коридора, не оглядываясь. За его спиной с треском рушилась балка, навсегда хороня под обломками и пеплом то, что они так и не смогли назвать любовью.