Снег в октябре

      Даунбрейкер исчез с улиц Линкона так же тихо и незаметно, как и снег, в который город неожиданно укутался в середине октября. Все растаяло, впиталось в опавшую пожухлую листву, утекло серыми осенними ручейками. И для нее тоже все стало серым, но совсем не из-за снега — исчезновение Даунбрейкера означало также исчезновение Зейна.       Что означало для нее исчезновение Зейна… об этом она думать не хотела. Попросту не могла.       К счастью, она не осталась совсем одна: привычный круговорот миссий охотницы в паре с Ксавьером, арт-выставок в компании Рафаэля и вылазок в зону N109 для встреч с Сайлусом не давал слишком глубоко задумываться о причинах ее меланхолии.       Вот и сегодня, пока Калеб хозяйничал на ее кухне, замешивая маринад для куриных крылышек, она всеми силами цеплялась за настоящее, за текущий момент, за двадцать-бог-знает-какое октября, в котором в окна лился уже холодный, но все-таки яркий солнечный свет, и по квартире плыл аппетитный запах специй, и голос Калеба, такой привычный и родной, согревал покрытое льдом нутро.       И все-таки реальность от нее, кажется, ускользнула, потому что в какой-то момент она обнаружила себя на все том же диване, но Калеб уже не шуршал на кухне, а склонился над ней с обеспокоенным выражением.       — Что не так? — спросил он, нахмурившись. Опустился на корточки, чтобы их лица оказались на одном уровне, и внимательно всмотрелся в ее лицо. — Выкладывай, мелочь. Я же вижу, что тут вовсе не “все в порядке”.       — Но все правда в порядке, — попыталась возразить она, замотав головой. — Я просто немного задумалась.       Калеб чуть прищурился. В воздухе повисло невысказанное “Из-за него, да?”, повисло тяжелым и липким ощущением, забившим легкие и застрявшим в горле. Из-за этого ощущения даже в глазах засвербило — в этом, конечно, был виноват свет, что бил в окна и бил по глазам, а никак не тот факт, что вот уже неделю от Зейна не было никаких новостей.       — Я просто не знаю, как отметить Хэллоуин, — промямлила она в попытке оправдаться. Несмотря на все репетиции — если таковыми можно считать все разы на этой неделе, когда она пользовалась этой отмазкой — прозвучало нелепо. Калеб ей, естественно, не поверил.       — Я полечу в Сноукрест и лично притащу его оттуда за шиворот, — произнес Калеб, как будто обращаясь даже не к ней, а к кому-то третьему, кого в комнате нет. — А лучше не за шиворот, а отправлю сюда пинком.       Он предупреждал Зейна, чтобы тот не смел обижать его младшую сестру — но тот, похоже, возомнил себя не иначе как бессмертным божеством.       — Прекрати, — недовольно пробубнила она и ткнула Калеба в плечо. — Давай лучше отметим вдвоем, как в старые-добрые? Я прилечу в Скайхэвен, мы снова нарядимся Джеком и Салли и наберем такой мешок конфет, что… — “что Зейн лопнет от зависти”, хотела сказать она, но вовремя прикусила язык и поправилась, — …что нам его хватит на целый год.       Калеб улыбнулся — широко, с мальчишеской легкостью и теплотой, от которой ее заледеневшее сердце как будто забилось снова. И если ее сердце забилось быстрее, то его, напротив, пропустило удар — и в этом пропуске возникла надежда. Надежда болючая и неисправимая, надежда, которую он душил в себе, топил, выбрасывал из головы, проклинал по ночам.       Надежда яркая и бессмысленная, прямо как чувства Калеба к ней — потому что, как бы ни был хорош план, что она предложила, их “старые-добрые” давно остались позади. И не было уже ни встреч в Скайхэвене, ни мешка конфет, ни Салли и Джека. И ее — ее уже тоже не было.       Потому что утром тридцатого октября она улетела в Арктику.

***

      Оказавшись в бессрочном принудительном отпуске, Зейн оказался предоставлен сам себе впервые за десять с лишним лет и попросту не знал, что с собой делать. Он уже не был врачом и не понимал, что в нем вообще в таком случае оставалось от человека, которым он себя видел и помнил, но следы, обрывки и осколки его личности вели его в Арктику, и он последовал этому зову.       В Линконе осталась она — и вместе с ней ворох обещаний, пылких и бесконечно опасных. У этих обещаний был вкус самых сладких пирожных, нежнейший запах жасмина… но все это было сковано льдом, который он не контролировал.       “Кошелек или жизнь”, спрашивают на Хэллоуин. Зейн выбрал ее жизнь — без него. Временно или насовсем, этого предсказать не мог никто. Уж точно не сам Зейн, ну какой из него предсказатель?       Доктор Ноа принял его с распростертыми объятиями — он тепло относился к ученику и уж точно не был против лишней пары рабочих рук, особенно с наступлением зимы, когда полярная ночь уже подкрадывалась к широтам Сноукреста.       За две недели прогулок по тихим снежным лесам, домашних дел и дебатов с доктором Ноа Зейн успел отвыкнуть от присутствия других людей. А вот привыкнуть к тому, что ее рядом тоже не было, не получалось — потому иногда Зейн позволял себе представить, что она рядом. Что шагает вместе с ним след в след по заснеженным тропинкам, что тоже пьет по утрам тыквенный латте, отдавая дань уходящей осени, которой никто в Арктике не придавал никакого значения…       Он настолько свыкся с этой фантазией, так часто стал потакать ей, что, возвратившись с очередной прогулки и заслышав ее голос с крыльца дома, не сразу понял, что это было реальностью. Что несмотря на все, что от сделал, судьба все еще была добра и щедра к доктору-не-доктору.       Щедрость эта, впрочем, оказалась весьма обманчива, потому что когда Зейн, наконец, поверил в реальность происходящего и окликнул ее, она его просто проигнорировала. Он бы подумал, что она и вовсе его не заметила, но ее губы на секунду сжались в тонкую линию. И тотчас изогнулись в приторной улыбке, предназначенной для доктора Ноа.       — Какой сюрприз! — воскликнул он и посторонился, поскорее пропуская ее в дом. — Зейн не говорил, что ты приедешь, — доктор Ноа послал ему короткий вопросительный взгляд. Все, что оставалось Зейну — виновато отвести глаза и, подхватив Пирожка на руки, тоже направиться в дом.       Для большинства людей это был обычный полдень тридцатого октября, но для Зейна началась его персональная пытка.       Она была сонной после перелета — сказывалась почти бессонная ночь и разница в часовых поясах. Украдкой зевала в кулак, пока болтая с доктором Ноа, но от предложенного Зейном кофе решительно отказалась, чтобы с радостью согласиться, когда полчаса спустя старик повторил это же предложение.       Зейн на это ничего не мог возразить — он должен был быть с ней рядом, а в итоге испугался и уехал. И никакие обещания, никакие совместные планы провести вместе Хэллоуин и остаток жизни не стали достаточно крепким якорем в этом шторме.       Так почему она вообще здесь? Одновременно рядом и словно бы за стеклом, родная и бесконечно далекая. Протяни руку — и вместо тепла получишь только колючий лед.       Доктор Ноа не стал задавать вопросов — только улыбнулся излишне понимающе и пораньше поднялся к себе тем вечером. Как только он ушел, она тоже сорвалась с места. Зейн перехватил ее запястье, останавливая, и получил выразительный, раздраженный взгляд от нее.       Он отпустил руку и виновато отвел взгляд.       — Тебе не нужно сбегать, — тихо произнес он, вглядываясь в пламя камина. — Если не хочешь оставаться наедине, просто скажи, я уйду к себе.       — Только уходить и умеешь, — бросила она и тотчас прижала руку к губам — вышло резче, чем она собиралась.       — Туше, — кивнул Зейн, все также всматриваясь в огонь. Он не увидел — кожей почувствовал, как опустились ее плечи.       — Сейчас вернусь, — произнесла вдруг она и все-таки ускользнула из гостиной. Несколько секунд спустя хлопнула дверь гостевой спальни, и Зейн сжал руки в кулаки. Должно быть, ей действительно тошно находиться с ним один на один, раз она сбегает, и…       Дверь хлопнула снова, и за этим звуком последовали ее торопливые шаги — она почти сбежала по лестнице, перескакивая ступеньки.       Смотреть на огонь Зейн больше не мог — на журнальный столик перед ним приземлился огромный мешок.       — Что это? — он поднял на нее взгляд, и его сердце пропустило удар: она улыбалась. Болезненно, неуверенно, но искренне… и чуть-чуть ехидно.       — Завтра Хэллоуин, — произнесла она как самую очевидную на свете истину. — Кое-кто обещал, что мы будем встречать его вместе.       — Этот “кое-кто” приехал сюда в мешке? — уточнил Зейн нейтральным тоном, но уголки губ все равно предательски поползли вверх вместе с резко подскочившим пульсом.       — И уедет в мешке, если потребуется, — так же серьезно кивнула она и добавила после небольшой паузы, — со мной.       В мешке действительно оказывается голова — бутафорская, с облупившейся красной краской и воткнутой в нее пластиковой стрелой, а также моток искусственной паутины. Там же обнаруживается и целый пакет Зейновых любимых конфет, но их она сразу прячет, говоря, что “не заслужил”. Зейн на это только смеется — и впервые за последние недели в этом звуке нет ни натянутости, ни боли.       Они развешивают украшения в тишине, которая не кажется неуютной — так происходит до тех пор, пока она не пытается набросить паутину на люстру. Ей не хватает роста, она промахивается — люстра качается то ли угрожающе, то ли насмешливо. Зейн подходит со спины, после секунды сомнений — сердце пропускает удар щемяще, тревожно и в то же время с восторгом — осторожно приобнимает ее за бедра. Поднимает ее над полом, уверенно держит, пока она раскидывает декоративную паутину. Оба боятся лишний раз сделать вдох, и в тишине слышно только, как потрескивает стихающее пламя в камине да барабан в грудной клетке — не сказать даже, в чьей.       Потом они все-таки говорят. Шепотом, то ли чтобы не разбудить доктора Ноа, то ли чтобы не спугнуть это робкое перемирие, эту красную нить, что тоньше любой паутины, но держит прочнее каната.       В полночь она достает спрятанные конфеты, и Зейн все-таки ошибся, когда решил, будто возможна жизнь порознь друг от друга.       В первом часу бессонная ночь берет свое — она засыпает у него на плече, и Зейн, осторожно подхватив ее на руки, относит к себе. Когда он проносит ее мимо ее гостевой, она приоткрывает на секунду глаза и, довольно улыбнувшись, только прижимается к нему ближе.       Доктор или нет, Зейн на этот Хэллоуин получает самую любимую свою сладость.       Даунбрейкер тоже не доктор, у него на этот Хэллоуин только конфеты — и они почему-то горчат.